Архипелаг ГУЛаг
Часть седьмая. Сталина нет


Глава 3. Закон сегодня
   Как уже видел читатель сквозь всю эту книгу, в нашей  стране,  начиная  с самого раннего сталинского времени, не было [политических].  Все  миллионные толпы, прогнанные перед вашими глазами, все миллионы Пятьдесят Восьмой  были простые [уголовники.]    А тем более говорливый весёлый  Никита  Сергеевич  на  какой  трибуне  не раскланивался: политических? Нет!! У [[нас]]-то - [[не]]-[[ет]]!
   И ведь вот - забывчивость горя,  обминчивость  той  горы,  заплывчивость нашей кожи: почти и верилось! Даже старым зэкам. Зримо  распустили  миллионы зэков - так вроде и не осталось политических, как будто  так?  Ведь  мы - вернулись, и к нам вернулись, и наши  вернулись.  Наш  городской  умственный круг как будто восполнился и замкнулся. Ночь  переспишь,  проснёшься - из дома никого не увели, и знакомые звонят, все на  местах.  Не  то,  чтобы  мы совсем поверили, но приняли так: политические сейчас,  ну,  в  основном,  не сидят. Ну, нескольким стам прибалтийцам и сегодня (1968) не дают вернуться к себе в республику. Да вот еще с крымских татар  заклятья  не  сняли - так наверно скоро... Снаружи, как всегда (как и при Сталине) -   гладко,  чисто, не видно.
   А Никита с трибун не слазит: "К таким явлениям и делам возврата нет  и  в партии и в стране" (22 мая 1959 г. - еще до Новочеркасска). "Теперь  все  в нашей стране свободно дышат... спокойны за  своё  настоящее  и  будущее"  (8 марта 1963 г., уже после Новочеркасска).
   Новочеркасск! Из роковых городов России. Как будто мало было  ему  рубцов гражданской войны - посунулся еще раз под саблю.
   Новочеркасск! Целый город, целый городской мятеж так начисто  слизнули  и скрыли! Мгла всеобщего неведения так густа осталась и при  Хрущёве,  что  не только не узнала о  Новочеркасске  заграница,  не  разъяснило  нам  западное радио,  но  и  устная  молва  была  затоптана  вблизи,  не  разошлась - и большинство  наших  сограждан  даже  по  имени  не  знает  такого   события:
Новочеркасск, 2 июня 1962 года.
   Так изложим здесь всё, что' нам удалось собрать.
   Не преувеличим, сказав, что тут завязался важный  узел  новейшей  русской истории. Обойдя крупную (но с мирным концом) забастовку ивановских ткачей на грани 30-х годов, - Новочеркасская вспышка  была  за  сорок  один  год  (от Кронштадта  и  Тамбова)   первым   народным   выступлением  -   никем   не подготовленным, не возглавленным, не придуманным - криком души, что  дальше так жить нельзя!
   В пятницу 1 июня было опубликовано по Союзу одно  из  выношенных  любимых хрущёвских постановлений о повышении цен на  мясо  и  масло.  А  по  другому экономическому плану, не связанному с первым,  в  тот  же  день  на  крупном новочеркасском электровозостроительном заводе (НЭВЗ) также и снизили рабочие расценки - процентов до тридцати. С утра рабочие двух цехов  (кузнечного  и металлургического), несмотря на всю послушность,  привычку,  втянутость,  не могли заставить себя работать - уж так припекли  с  обеих  сторон!  Громкие разговоры их и возбуждение перешли в стихийный митинг. Будничное событие для Запада, необычайное для нас.  Ни  инженеры,  ни  главный  инженер  уговорить рабочих не могли. Пришёл директор завода Курочкин. На вопрос рабочих "на что теперь будем жить?" этот сытый выкормыш ответил: "Жрали пирожки с  мясом - теперь будете с повидлом!" Едва убежали от растерзания и он,  и  его  свита.
(Быть может, ответь он иначе - и угомонилось бы.)    К полудню забастовка охватила весь огромный  НЭВЗ.  (Послали  связных  на другие заводы, те мялись, но не  поддержали.)  Вблизи  завода  проходит  ж-д линия Москва-Ростов. Для того ли, чтоб о событиях скорее узнала Москва,  для того ли, чтобы помешать подвозу войск и танков, - женщины во множестве сели на рельсы задержать поезда; тут же мужчины стали разбирать рельсы  и  делать завалы. Размах забастовки - нерядовой, по масштабу  всей  истории  русского рабочего движения. На заводском здании появились лозунги: "Долой  Хрущёва!", "Хрущёва - на колбасу!".
   К заводу (он стоит вместе со своим посёлком в 3-4 километрах от города за р. Тузлов) в тех же часах стали стягиваться войска и милиция. На мост  через р. Тузлов вышли и стали танки. С вечера и  до  утра  в  городе  и  по  мосту запретили  всякое  движение.  Посёлок  не  утихал  и  ночью.  За  ночь  было арестовано и отвезено  в  здание  городской  милиции  около  30  рабочих - "зачинщиков".
   С утра 2 июня бастовали и другие предприятия города (но далеко  не  все).
На НЭВЗе - общий стихийный митинг, решено  идти  демонстрацией  в  город  и требовать освобождения арестованных рабочих.  Шествие  (впрочем,  по  началу лишь  человек  около  трёхсот,  ведь  страшно!)  с  женщинами  и  детьми,  с портретами Ленина и мирными  лозунгами  прошло  мимо  танков  по  мосту,  не встретив  запрета,  и  поднялось  в  город.  Здесь  оно   быстро   обрастало любопытствующими, одиночками с других предприятий и мальчишками. Там  и  сям по городу люди останавливали грузовики и с них  ораторствовали.  Весь  город бурлил. Демонстрация  НЭВЗа  пошла  по  главной  улице  (Московской),  часть демонстрантов стала ломиться в запертые двери городского отделения  милиции, где  предполагали  своих  арестованных.  Оттуда  им  ответили  стрельбой  из пистолетов. Дальше улица выводила к памятнику Ленина *(1) и, двумя суженными обходами сквера, - к горкому партии (бывшему атаманскому дворцу, где кончил Каледин). Все улицы были забиты людьми, а здесь, на  площади - наибольшее сгущение. Многие мальчишки взобрались на деревья сквера, чтобы лучше видеть.
   А горком партии оказался пуст - городские власти бежали в  Ростов.  *(2) Внутри - разбитые стёкла, разбросанные по полу бумаги, как при  отступлении в гражданскую войну. Десятка  два  рабочих,  пройдя  дворец,  вышли  на  его длинный балкон и обратились к толпе с беспорядочными речами.
   Было около 11 часов утра. Милиции в городе совсем не стало, но всё больше войск.  (Картинно,  как  от  первого  лёгкого  испуга   гражданские   власти спрятались за армию.) Солдаты заняли почтамт, радиостанцию,  банк.  К  этому времени весь Новочеркасск вкруговую был уже обложен войсками,  и  прегражден был всякий доступ в город или выход из него.  (На  эту  задачу  выдвинули  и ростовские офицерские  училища,  часть  их  оставив  для  патрулирования  по Ростову.) По Московской улице, тем же путём, как прошла  демонстрация,  туда же, к горкому, медленно поползли танки. На них  стали  влезать  мальчишки  и затыкать смотровые щели. Танки дали холостые пушечные выстрелы - и  вдоль улицы зазвенели витринные и оконные  стекла.  Мальчишки  разбежались,  танки поползли дальше.
   А студенты? Ведь Новочеркасск - студенческий город! Где  же  студенты?..
Студенты Политехнического и других институтов и нескольких техникумов  [были заперты]  с  утра  в  общежитиях  и  институтских  зданиях.  Сообразительные ректоры! Но, скажем: и не очень гражданственные студенты.  Наверно,  и  рады были такой отговорке. Современных западных бунтующих  студентов  (или  наших прежних русских), пожалуй дверным замком не удержишь.
   Внутри горкома возникла какая-то потасовка, ораторов постепенно втягивали внутрь, а на балкон выходили военные, и всё больше. (Не  так  ли  с  балкона управления Степлага наблюдали и за кенгирским мятежом?). С маленькой площади близ самого дворца цепь автоматчиков начала теснить толпу назад,  к  решётке сквера, (Разные свидетели в один голос говорят, что [[эти]] солдаты были - нацмены, кавказцы, свежепривезённые с другого конца военного округа,  и  ими заменили стоявшую  перед  тем  цепь  из  местного  гарнизона.  Но  показания разноречат: получила ли перед тем стоявшая цепь солдат  приказ  стрелять,  и верно ли, что приказ был не выполнен из-за того, что капитан, принявший его, не скомандовал солдатам, а кончил с собой перед  строем.  *(3)  Самоубийство офицера не вызывает сомнения, но не ясны рассказы об обстоятельствах и никто не знает фамилии этого героя совести.) Толпа пятилась, однако никто не  ждал ничего дурного. Неизвестно, кто отдал команду, *(4) -   но  [[эти]]  солдаты подняли автоматы и дали первый залп поверх голов.
   Может быть, генерал [Плиев] и не собирался сразу расстреливать  толпу - да события развились по себе: данный поверх голов залп пришелся по  деревьям сквера и по мальчишкам, которые стали оттуда падать. Толпа  видимо  взревела - и тут солдаты, по приказу ли, в кровяном ли безумии или в испуге - стали густо стрелять уже  по  толпе,  [притом  разрывными  пулями].  *(5)  (Кенгир помните? Шестнадцать на вахте?) Толпа в панике  бежала,  теснясь  в  обходах сквера - но [стреляли и  в  спины  бегущих].  Стреляли  до  тех  пор,  пока опустела вся большая площадь за сквером, за ленинским  памятником - через бывший Платовский проспект и до Московской улицы.  (Один  очевидец  говорит:
впечатление было, что всё завалено трупами. Но, конечно, там и раненых  было много. По разным данным довольно дружно сходится,  что  убито  было  человек 70-80. *(6) Солдаты стали искать и задерживать автомашины, автобусы, грузить туда убитых и раненых и отправлять в военный госпиталь,  за  высокую  стену.
(Еще день-два ходили те автобусы с окровавленными сиденьями.)    Так же, как и в Кенгире,  была  применена  в  этот  день  кино-фотосъёмка мятежников на улицах.
   Стрельба прекратилась, испуг прошёл, к площади снова нахлынула толпа и по ней [снова стреляли].
   Это было от полудня до часу дня. Вот что видел внимательный  свидетель  в два часа дня: "На площади перед горкомом стоят  штук  восемь  танков  разных типов. Перед ними - цепь солдат. Площадь почти безлюдна, стоят лишь  кучки, преимущественно молодёжь  и  что-то  выкрикивают  солдатам.  На  площади  во вмятинах асфальта - лужи  крови,  не  преувеличиваю,  до  тех  пор  я  не подозревал, что столько крови вообще может быть. Скамьи в сквере перепачканы кровью, кровавые пятна на песчаных дорожках сквера,  на  побеленных  стволах деревьев. Вся площадь исполосована танковыми  гусеницами.  К  стене  горкома прислонён  красный  флаг,  который  несли  демонстранты,  на  древко  сверху наброшена серая кепка, забрызганная бурой кровью. А  по  фасаду  горкома - кумачёвое полотнище, давно висящее там: "Народ и партия - едины!"
   Люди ближе подходят к солдатам, стыдят и проклинают их: "Как вы  могли?!"
"В кого вы стреляли?" "В народ стреляли!" Они оправдываются: "Это не мы! Нас только что привезли и поставили. Мы ничего не знали".
   Вот расторопность наших убийц (а говорят - неповоротливые  бюрократы):
[[тех]] солдат уже успели убрать, а поставить недоумевающих  русских.  Знает дело генерал Плиев...
   Постепенно,  часам  к  пяти-шести,  площадь  снова  наполнилась  народом.
(Храбрые  новочеркассцы!  По  городскому  радио  всё  время:  "граждане,  не поддавайтесь на провокацию, расходитесь по домам!" Тут автоматчики стоят,  и кровь не смыта - а  они  снова  напирают.)  Выкрики,  больше - и  снова стихийный митинг. Уже известно, что в город прилетело (да наверно - еще  к первому расстрелу?) шесть высших членов ЦК, в  том  числе,  конечно,  Микоян (специалист по будапештским  ситуациям),  Фрол  Козлов  (остальных  называют неточно).  Они  остановились,  как  в  крепости,  в  здании  КУККС,  бывшего кадетского  корпуса.  И  делегация  молодых  рабочих  НЭВЗа  послана  к  ним рассказать о происшедшем. В толпе гудят: "Пусть Микоян приедет  сюда!  Пусть сам посмотрит на эту кровь!" Нет, Микоян не  приедет.  Но  вертолёт-дозорщик низко облетает площадь часов около шести, рассматривает. Улетел.
   Скоро  из  КУККСа  возвращается  делегация  рабочих.   Это   согласовано:
солдатская цепь пропускает делегатов и в сопровождении офицеров  их  выводят на балкон горкома. Тишина. Делегаты передают толпе, что были  у  членов  ЦК, рассказывали им  про  эту  "кровавую  субботу",  и  [Козлов  плакал],  когда услышал, как от первого залпа посыпались дети с деревьев. (Кто  знает  Фрола Козлова - главу ленинградских партийных воров и жесточайшего сталиниста? - он плакал!..) Члены ЦК  пообещали,  что  расследуют  эти  события  и  сурово накажут виновных (ну, так же и в Особлагах нам обещали), а сейчас необходимо всем разойтись по домам, чтобы не устраивать в городе беспорядков.
   Но  митинг  не  разошёлся!  К  вечеру  он  густел  еще  более.  Отчаянные новочеркассцы! (Есть слух,  что  бригада  политбюро  в  этот  вечер  приняла решение [выселить всё население города поголовно!] Верю,  ничего  б  тут  не было дивного после высылок народов. Не тот же ли Микоян и  тогда  был  около Сталина?)    Около 9 вечера попробовали разогнать народ танками  от  дворца,  Но  едва танкисты завели моторы, люди облепили  их,  закрыли  люки,  смотровые  щели.
Танки заглохли. Автоматчики стояли, не пытаясь помочь танкистам.
   Еще через час  появились  танки  и  бронетранспортёры  с  другой  стороны площади, а на их броне сверху - прикрытие автоматчиков. (Ведь у  нас  какой фронтовой опыт! Мы же победили фашистов!) Идя на большой скорости (под свист молодёжи с тротуаров, студенты к вечеру освободились), они очистили проезжую часть Московской и б. Платовского.
   Лишь около полуночи автоматчики стали стрелять трассирующими в воздух - и толпа стала расходиться.
   (Сила  народного  волнения!  Как  быстро   ты   меняешь   государственную обстановку! Накануне - комендантский час и так страшно, а  вот  весь  город гуляет и свистит. И неужели под корою полустолетия так близко это  лежит - совсем другой народ, совсем другой воздух?)    3 июня городское радио передало речи Микояна и Козлова. Козлов не плакал.
Не обещали уже и искать виновников  (верхо'вых).  Говорилось,  что  [события спровоцированы врагами] и [враги будут сурово  наказаны].  (Ведь  с  площади люди уже разошлись.) Еще сказал Микоян, что [разрывные пули  не  приняты  на вооружение советской армии - следовательно их применяли враги].
   (Но кто же эти враги?..  На  каком  парашюте  они  спустились?  Куда  они делись? - хоть бы увидеть одного!  О,  как  мы  привыкли  к  дурачению! - "враги", и как будто что-то понятно... Как бесы для средневековья...) *(7)    Тотчас же  обогатились  магазины  сливочным  маслом,  колбасой  и  многим другим, чего давно здесь не было, а только в столицах бывает.
   Все раненые пропали без  вести,  никто  не  вернулся.  Напротив,  [семьи] раненых и убитых (они же искали своих!..) были [высланы в Сибирь]. Так же  и многие причастные, замеченные,  сфотографированные.  Прошла  серия  закрытых судов над участниками демонстрации. Было  и  два  суда  "открытых"  (входные билеты - парторгам предприятий и  аппарату  горкома).  На  одном  судили  9 мужчин (к расстрелу) и двух женщин (к пятнадцати годам).
   Состав горкома остался прежним.
   В  следующую  субботу,  после  "кровавой",   радио   объявило:   "рабочие электровозостроительного дали обязательство  досрочно  выполнить  семилетний план".
   ...Если б не был царь слаба'к, догадался бы и он 9-го января в Петербурге ловить  рабочих  с  хоругвями  и  лепить  им  бандитизм.   И   никакого   бы "революционного движения" как не бывало.
   Вот и в г. Александрове в 1961  г.,  за  год  до  Новочеркасска,  милиция забила насмерть задержанного и потом помешала нести  его  на  кладбище  мимо своего "отделения". Толпа разъярилась - и сожгла отделение милиции.  Тотчас же были аресты. (Сходная история, в близкое  время - и  в  Муроме.)  Ка'к теперь рассматривать арестованных? При Сталине получал  58-ю  даже  портной, воткнувший иголку в газету. А теперь рассудили  умней:  разгром  милиции  не считать  политическим  актом.  Это - будничный  бандитизм.   Такая   была [инструкция спущена]: "массовые беспорядки" - политикой не считать. (А  что ж тогда вообще - политика?)    Вот - и не стало [политических].
   А еще ведь льётся и тот поток, который никогда  не  иссякал  в  СССР.  Те преступники, которых никак не коснулась "благодетельная волна,  вызванная  к жизни..." и т.  д.  Бесперебойный  поток  за  все  десятилетия - и  когда "нарушались ленинские нормы", и когда соблюдались, а при Хрущеве - так  с новым остервенением.
   Это - верующие. Кто сопротивлялся новой жестокой волне закрытия церквей.
Монахи,  которых  выбрасывали  из  монастырей  (здесь  многое  сообщил   нам Краснов-Левитин). Упорные сектанты,  особенно  кто  отказывался  от  военной службы - уж тут не взыщите, прямая помощь  империализму,  по  нашим  мягким временам на первый раз - 5 лет.
   Но эти уж - никак не политические, это -   "религиозники",  их  надо  же [воспитывать]: увольнять с работы [за  веру  одну];  подсылать  комсомольцев бить у верующих  стёкла;  административно  обязывать  верующих  являться  на антирелигиозные лекции; автогеном перепиливать церковные двери,  тракторными тросами сваливать купола, разгонять старух из пожарной кишки.  (Это  и  есть [диалог], товарищи французские коммунисты?)    Как заявили почаевским монахам, в  Совете  Депутатов  Трудящихся:  "[если исполнять советские законы, то коммунизма придется долго ждать]".
   И только в крайнем случае, когда [воспитание] не помогает - ну,  тогда приходится прибегать к [закону].
   Но тут-то мы и можем блеснуть алмазным благородством нашего  сегодняшнего Закона: мы не судим закрыто, как при Сталине, не  судим  заочно - а  даже полупублично (с присутствием полупублики).
   Держу в руках запись: процесс над баптистами  в  г.  Никитовка,  Донбасс, январь 1964 г.
   Вот как он происходит. Баптистов,  приехавших  поприсутствовать, - под предлогом выяснения личности задерживают на трое суток в  тюрьме  (пока  суд пройдёт и напугать). Кинувший подсудимым цветы (вольный гражданин!)  получил 10 суток. Столько же получил и  баптист,  ведший  запись  суда,  запись  его отобрали (сохранилась другая). Пачку избранных комсомольцев пропустили через боковую дверь прежде остальной публики - чтобы они заняли первые  ряды.  Во время суда из публики, выкрики: "Их всех облить керосином и  запалить!"  Суд не препятствует этим справедливым крикам. Характерные приёмы суда: показания враждебных соседей; показания перепуганных малолетних: выводят  перед  судом девочек 9 и 11 лет (лишь бы сейчас провести процесс, а  что  потом  будет  с этими  девочками - наплевать).  Их  тетрадки  с  божественными   текстами фигурируют как вещественные доказательства.
   Один из подсудимых - Базбей, отец [девяти]  детей,  горняк,  никогда  не получивший от шахткома никакой поддержки именно потому, что он  баптист.  Но дочь его Нину, восьмиклассницу, запутали, купили (50  рублей  от  шахткома), обещали  впоследствии  устроить  в  институт,  и  она  дала   на   следствии фантастические показания на отца: что он хотел отравить её прокисшим  ситро;
что когда верующие скрывались для молитвенных собраний в лес (в  посёлке  их преследовали) - там у них был "радиопередатчик - высокое дерево, опутанное проволокой". С тех пор Нина стала мучиться от своих  ложных  показаний,  она заболела головой, её поместили в  буйную  палату  психбольницы.  Всё  же  её выводят на суд в надежде на показания. Но она  всё  отвергает!  "Следователь мне сам диктовал, как нужно говорить". Ничего, бесстыжий судья  утирается  и считает последние показания Нины  недействительными,  а  предварительные - действительными.   (Вообще,    когда    показания,    выгодные    обвинению, разваливаются, - характерный и постоянный выворот суда: пренебречь судебным следствием, опереться на деланное предварительное: "Ну, как же  так?..  А  в ваших показаниях записано... А на следствии вы показали... Какое ж вы  имеет право отказываться?.. За это тоже судят!")    Судья не слышит никакой [сути], никакой истины. Эти баптисты преследуются за   то,   что   не   признают   проповедников,   присланных   от   атеиста, государственного уполномоченного, а  хотят  своих  (по  баптистскому  уставу проповедником может быть всякий их брат). Есть установка обкома  партии:  их осудить, а детей от них оторвать. И это будет  выполнено,  хотя  только  что левою рукой Президиум Верховного Совета подписал (2 июля 1962 г.)  всемирную конвенцию "о борьбе с дискриминацией в области образования". *(8) Там пункт:
"родители  должны  иметь  возможность  обеспечить  религиозное  и  моральное воспитание детей в соответствии с их собственными  убеждениями".  Но  именно этого мы допустить и не  можем!  Всякий,  кто  выступит  на  суде  по  сути, проясняя дело - непременно  обрывается,  сбивается,  запутывается  судьёю.
Уровень его полемики: "[когда]  же  будет  конец  света,  если  мы  наметили строить коммунизм?"
   Из последнего слова молодой девушки Жени Хлопониной: "Вместо того,  чтобы идти в кино или на танцы, я читала Библию и молилась - и только за  это  вы лишаете меня свободы. Да, быть  на  свободе - большое  счастье,  но  быть свободным от греха - бо'льшее. Ленин говорил: только в Турции  и  в  России сохранились такие позорные явления, как преследования за религию. В Турции я не была, не знаю, а в России - как видите". Её обрывают.
   Приговор: двум по 5 лет лагеря, двум - по 4, многодетному Базбею - 3.
Подсудимые встречают приговор  [с  радостью]  и  молятся.  "Представители  с производства" кричат: "Мало! Добавить!" (керосином поджечь...)    Терпеливые  баптисты  учли  и  подсчитали,   и   создали   такой   "совет родственников узников", который стал издавать рукописные ведомости обо  всех преследованиях. Из ведомостей мы узнаём,  что  с  1961  по  июнь  1964  года осуждено  197  баптистов,  *(9)  среди  них  15  женщин.   (Все   пофамильно перечислены. Подсчитаны и иждивенцы узников, оставшиеся теперь  без  средств пропитания: 442, из них дошкольного возраста 341). Большинству  дают  5  лет ссылки, но некоторым - 5 лет лагеря [строгого] режима (только-только что не в полосатой шкуре!), вдобавок еще и 3-5 лет ссылки. Б. М. Здоровец из Ольшан Харьковской области получил за веру 7 лет строгого режима. Посажен 76-летний Ю. В. Аренд, а Лозовые - всею семьёю (отец, мать, сын). Евгений М. Сирохин, инвалид Отечественной войны 1 группы, [слепой на оба глаза], осужден в  селе Соколове  Змиёвского  района  Харьковской  области  на  3  года  лагерей  за христианское воспитание своих детей Любы, Нади и  Раи,  которые  отобраны  у него решением суда.
   Суд над баптистом М. И. Бродовским (г. Николаев,  6.10.66)  не  гнушается использовать грубо-подделанные документы. Подсудимый протестует: "Это не  по совести!" Рычат ему в ответ: "Да [закон] вас сомнёт, раздавит и уничтожит!"
   [За-кон]. Это вам - не  "внесудебная  расправа"  тех  лет,  когда  еще "соблюдались нормы".
   Недавно стало известно  леденящее  душу  "Ходатайство"  С.  Караванского, переданное из лагеря на волю. Автор  имел  25,  отсидел  16  (1944 - 60), освобожден (видимо, по "двум третям"), женился, поступил  в  университет - нет! в 1965-м пришли к нему снова: собирайся! не досидел 9 лет.
   Где ж еще возможно это, при каком другом земном Законе, кроме нашего? - навешивали [четвертные] железными хомутами, концы сроков - 70-е годы! Вдруг новый кодекс (1961) - не выше 15 лет. Да юрист-первокурсник и тот понимает, что стало быть отменяются те 25-летние сроки! А у нас - не отменяются. Хоть хрипи, хоть головой об стенку бейся - не  отменяются.  А  у  нас - даже пожалуйте досиживать!
   Таких людей немало. Не попавшие в эпидемию хрущёвских освобождений,  наши покинутые однобригадники, однокамерники,  встречные  на  пересылках.  Мы  их давно забыли в своей восстановленной жизни,  а  они  всё  так  же  потеряно, угрюмо и тупо бродят всё на тех же пятачках вытоптанной земли, всё меж  теми же вышками и проволоками. Меняются  портреты  в  газетах,  меняются  речи  с трибун, борются с [культом],  потом  перестают  бороться  -   а  25-летники, сталинские крестники, всё сидят...
   Холодящие тюремные биографии некоторых - приводит Караванский.
   О, свободолюбивые "левые"  мыслители  Запада!  О,  левые  лейбористы!  О, передовые американские, германские, французские студенты! Для вас - этого мало всего. Для вас - и вся моя эта книга сойдёт за ничто. Только тогда  вы сразу  всё  поймете,  когда  "р-руки  назад!"  пото'паете  [[сами]]  на  наш Архипелаг.
   Но,  действительно,  политических - теперь  несравнимо  со  сталинским временем: счёт уже не на миллионы и не на сотни тысяч.
   Оттого ли что исправился [закон?]    Нет,  лишь  изменилось  (на  время)  направление  корабля.  Всё  так   же вспыхивают [юридические эпидемии],  облегчая  мозговой  процесс  юридических работников, и даже газеты подсказывают умеющим их  читать:  стали  писать  о хулиганстве - знай,  повально  сажают  по  хулиганской  статье;  пишут  о воровстве у государства - знай, сажают расхитителей.
   Уныло твердят сегодняшние зэки из колоний:
   "Найти справедливость бесполезно. В печати одно, а в жизни другое".
   (В.И.Д.)    "Мне надоело быть изгнанником своего общества  и  народа.  Но  где  можно добиться правды? Следователю больше веры, чем мне. А что она может  знать  и понимать - девчонка 23-х лет, разве она может представить, на что  обрекают человека?"
   (В. К.)    "Потому и не пересматривают дел, что им тогда [самим сокращаться]".
   (Л-н)    "Сталинские методы следствия и правосудия просто перешли из  политической области в уголовную, только и всего".
   (Г. С.)    Вот и усвоим, что' сказали эти страдающие люди:
   1) пересмотр дел невозможен (ибо рухнет судейское сословие);
   2) [[как]] раньше кромсали по 58-й, [[так]] теперь кромсают по  уголовным (ибо - чем же им питаться? и как же тогда Архипелаг?).
   Одним словом: хочет гражданин убрать со  света  другого  гражданина,  ему неугодного (но, конечно, не прямо ножом в бок, а [по закону]). - Как  это сделать без промаха? Раньше надо было писать донос по  58-10.  А  сейчас - надо   предварительно   посоветоваться   с   [работниками]   (следственными, милицейскими, судейскими - а у [такого] гражданина  именно  [такие]  дружки всегда есть): что' модно в этом году? на  какую  статью  невод  заведён?  по какой требуется судебная выработка? Ту и суй, вместо ножа.
   Долгое время бушевала, например, статья [Изнасилование] - Никита  как-то под горячую руку велел меньше 12 лет не давать. И стали в тысячу молотков во всех местах клепать по двенадцать, чтоб кузнецы без дела не застаивались!  А это - статья деликатная, интимная, оцените, она чем-то напоминает 58-10:  и там с глазу на глаз и тут с глазу на глаз! и там не  проверишь  и  здесь  не проверишь, свидетелей избегают - а суду как раз этого и нужно.
   Вот вызывают в милицию двух ленинградских женщин (дело С-ва). - Были  с мужчинами на вечеринке? - Были. - Половые сношения были?  (А  о  том  есть верный донос, установлено.) - Б-были. - Так одно из двух:  вы  вступали  в половой акт добровольно или недобровольно? Если  добровольно,  рассматриваем вас  как  проституток,  сдайте  ленинградские  паспорта  и  в  48  часов  из Ленинграда! Если [не] добровольно - пишите  заявление  как  потерпевшие  по делу об изнасиловании! Женщинам никак не хочется уезжать  из  Ленинграда!  И мужчины получают по 12 лет.
   А вот дело М. Я. Потапова, моего сослуживца  по  школе.  Всё  началось  с квартирной ссоры - с  желания  соседей  расшириться  и  с  того,  что  жена Потапова, коммунистка, донесла  еще  на  одних  соседей,  что  те  незаконно получают пенсию. И вот - месть! Летом 1962 года  Потапов,  смирно  живущий, ничего не подозревающий, внезапно вызван к следователю Васюре и  больше  уже не вернулся. (Учитесь, читатель! В таком правовом государстве, как наше, это может быть и с вами в любой день, поверьте!) Следствие облегчается тем,  что Потапов уже отбыл 9 лет по 58-й (да еще отказался в 40-е  годы  дать  ложное показание на однодельца, что' делает его  особенно  ненавистным  следствию).
Васюра так откровенно и говорит ему: "Я вас  пересажал  столько,  сколько  у меня волос на  голове.  Жалко,  теперь  прав  старых  нет".  Прибежала  жена выручать мужа, Васюра ей: "Плевать я на тебя хотел,  что  ты - партийная!
Захочу - и тебя посажу!" (Как пишет зам.  генерального  прокурора  СССР  Н.
Жогин: *(10) "В иных  статьях  и  очерках  как-то  пытаются  принизить  труд следователя, сорвать с него ореол романтики. А - зачем?").
   В ноябре 1962-го Потапова судят. Он обвиняется в изнасиловании  14-летней цыганки Нади (из их двора) и растлении 5-летней Оли, для чего  заманивал  их смотреть телевизор. В протоколах следствия от имени 6-летнего Вовы,  никогда в жизни не видавшего полового акта, квалифицированно и подробно  описывается такой акт "дяди Миши" с Надей, как Вова будто бы наблюдал  через  недоступно высокое, замороженное, закрытое ёлкой  и  занавесками  окно.  (Вот  за  этот [диктант], растлевающий малолетнего - кого судить?) "Изнасилованная" Надя 6 месяцев беременности о том молчала, а как понадобилось дяде  Васюре,  так  и заявила. На суд приходят преподаватели  нашей  школы - их  не  пускают  в заседание. Но от этого они  становятся  свидетелями,  как  в  коридоре  суда родители подговаривают своих "свидетелей"-детей  не  сбиться  в  показаниях!
Преподаватели пишут коллективное письмо на имя  суда - письмо  это  имеет только то последствие, что теперь их поодиночке вызывают в райком  партии  и грозят снять с преподавательской работы [за недоверие к советскому суду]. (А как же? Эти протесты надо обрывать в самом зародыше! А иначе для  правосудия и жизни не будет, если общественность посмеет иметь своё мнение о нём.)  Тем временем - приговор:  12  лет  строгого  режима.  И  всё.  И  кто   знает провинциальную обстановку - чем можно  противиться?  Ничем.  Мы  бессильны.
Самих с работы снимут. Пусть погибает невинный! Всегда  прав  суд  и  всегда прав райком (а связаны они - телефоном).
   И так бы осталось. [Вот так всегда и остаётся].
   Но по стечению обстоятельств в эти самые месяцы печатается моя повесть  о давно минувших неправдоподобных страданиях  Ивана  Денисовича - и  райком перестаёт быть для меня кошкой-силой, я вмешиваюсь в это дело, пишу  протест в Верховный Суд республики, а главное - вмешиваю корреспондентку "Известий"
О. Чайковскую. И начинается [трёхлетний] бой.
   Тупая,  глухая  следственно-судебная  туша  тем  и  живёт,  что  она  - безгрешна.  Эта  туша  тем  и  сильна,  тем  и  уверена,  что   никогда   не пересматривает своих решений, что каждый судейский может рубить как хочет - и уверен, что никто его не подправит. Для того существует  закрытый  сговор:
каждая жалоба, в какую бы Перемоскву  её  не  послали,  будет  переслана  на рассмотрение именно той инстанции, на которую она жалуется. И  да  не  будет никто из  судейских  (прокурорских  и  следовательских)  порицаем,  если  он злоупотребил, или дал волю раздражению, или личной мести,  или  ошибся,  или сделал не так - покроем! защитим! стенкою станем! На то мы и Закон.
   Как это так - начать следствие и не обвинить?  Значит,  холостая  работа следователя?  Как  это - нарсуду  принять  дело  и  не  осудить?  Значит, следователя подвести,  а  нарсуд  работает  вхолостую?  Что  значит  облсуду пересмотреть решение нарсуда? - значит,  повысить  процент  брака  в  своей области! Да и просто неприятности своим судебным  товарищам - зачем  это?
[Однажды начатое], скажем  по  доносу  [следствие]  должно  быть  непременно закончено [приговором], который [пересмотреть невозможно]. И  тут  уж:  один другого не подводи! И не подводи райком - делай, как  скажут.  Зато  и  они тебя не выдадут.
   И  что  еще  очень  важно  в  современном   суде:   не   магнитофон,   не стенографистка, - медленнорукая  секретарша   со   скоростями   школьницы позапрошлого века выводит там что-то в листах протокола.  Этот  протокол  не оглашается в заседании, его никому нельзя видеть, пока не  просмотрит  и  не утвердит судья. Только то, что судья утвердит - будет суд, было на суде.  А что' мы слышали своими ушами - то дым, того не было!
   Черно-лакированное лицо истины всё время стоит  перед  умственным  взором судьи - это телефонный аппарат в совещательной комнате. Оракул этот - не выдаст, но и делай же, как он говорит.
   А  мы - добились  обжалования,  небывалый  случай.  Потянулось  заново переследствие. Прошло 2  года,  подросли  те  несчастные  дети,  им  хочется освободиться от ложных показаний, забыть их - нет,  их  снова  натаскивают родители и новый следователь: вот та'к будешь говорить, вот та'к, а то твоей маме плохо будет; если дядю Мишу не осудят, то твою маму осудят.
   И вот мы сидим на заседании Рязанского  облсуда.  Адвокат  бесправен  как всегда. Судья может отклонить его любой протест, и  отклонение  не  подлежит уже ничьему контролю.  Опять  использование  показаний  враждебных  соседей.
Опять бессовестное использование  показаний  малолетних  (сравните  суд  над Базбеем). Судья не обращается: "Расскажи, как было",  не  просит:  "Расскажи правду", а "расскажи, как  ты  говорила  на  следствии!"  Свидетелей  защиты сбивают, путают и угрожают: "А на следствии вы показали... Какое  вы  имеете право отказываться?"
   Судья Авдеева давит своих заседательниц, как львица ягнят.  (Кстати,  где седобородые  старцы-судьи?  Изворотливые  и  хитрые  бабы   заполняют   наши судейские места.)  У  неё  волосы - как  грива,  твердая  мужская  манера говорить, металлические вибрации, когда она  сама  содрогается  от  высокого значения своих слов. Чуть процесс  идёт  не  по  её - она  злится,  [бьёт хвостом], краснеет от напряжения, прерывает неугодных свидетелей, запугивает наших учителей: "Как вы смели усомниться в советском суде?"  "Как  вы  могли подумать, что кто-то подучил детей? [Значит] вы сами воспитываете  детей  во лжи?" "А  [кто]  был  инициатор  коллективного  письма  в  суд?"  (В  стране социализма не допускают самой идеи  коллективного  действия! - кто?  кто?
кто?) Прокурору Кривовой (да кто им фамилии выбирает!) даже и делать  нечего при такой напористой судьице.
   И хотя по процессу все обвинения развалились: Вова ничего в  окно  видеть не мог; Оля уже ото всего отказывается, никто  её  не  растлевал;  все  дни, когда могло  совершиться  преступление,  в  единственной  комнате  Потаповых лежала и больная жена, не  при  ней  же  муж  насиловал  соседку-цыганку;  и цыганка эта перед тем что-то у них украла; и цыганка эта дома  не  ночевала, таскалась под всеми заборами еще до того, несмотря на свои 14 лет; - но  не мог ошибиться советский следователь! но  не  мог  ошибиться  советский  суд!
Приговор - 10  лет!  Торжествуй,  наше  судейское  сословие!  Не  дрогните, следователи! Пытайте и дальше!
   Это - при  корреспонденте  "Известий"!  Это -   при   заступничестве Верховного Суда РСФСР! А как с теми, за кого не заступаются?..
   И еще почти год идёт казуистическая борьба - и  наконец  Верховный  Суд постановляет: Потапов ни в чём не виновен, оправдать и освободить! (Три года просидел...) А  как  с  теми,  кто  развращал  и  подучивал  детей?  Ничего, сорвалось так сорвалось. А легко ли хоть пятнышко на львиную грудь Авдеевой?
Нет - она высокий народный избранник. А что решено о сталинском  истязателе Васюре? На месте, на месте, когти не подстригались.
   Стой и процветай судебное сословие! Мы - для  тебя!  Не  ты  для  нас!
Юстиция да будет Тебе ворсистым ковриком. Лишь было б тебе хорошо!
   Такая проверенная устойчивость правосудия очень облегчает жизнь  милиции:
она даёт  возможность  без  оглядки  применять  приём  [Прицеп]  или  "Мешок преступлений". Дело в  том,  что  по  нерадивости,  по  нерасторопности,  по недодумию местной милиции - одно, другое и  третье  уголовное  преступление остаётся нераскрытым. Но для отчётности они непременно должны быть  раскрыты (то есть, "закрыты")! Так ждут удобного случая.  Вот  попадается  в  участок кто-нибудь податливый, забитый, дураковатый - и на  него  нахомучивают  все эти нераскрытые дела - это [он] их совершил за год,  неуловимый  разбойник!
Кулачным  битьём  и  вымариванием  его  заставляют  во  всех   преступлениях [признаться], подписать, получить большой срок по сумме  преступлений - и очистить район от пятна.
   Общественная жизнь очень оздоровляется благодаря тому,  что  не  остаётся ненаказанного порока. И милицейских следователей премируют.
   А еще более оздоровилось общество и еще более  укрепилось  правосудие  от того года, когда кликнуто было хватать, судить и выселять  [тунеядцев].  Это указ тоже в какой-то степени заменил ушедшую гибкую 58-10 - обвинение  тоже оказалось вкрадчивое, невещественное - и неотразимое. (Сумели же  применить его к поэту И. Бродскому!)    Это слово - тунеядец - было ловко извращено при первом же прикосновении к нему.  Именно  тунеядцы - бездельники  с  высокой  зарплатой,  сели  за судейские или административные столы, и потекли приговоры нищим работягам  и умельникам, колотящимся после рабочего дня подработать еще что-нибудь. Да  с какой злостью - извечною злостью пресыщенных против голодных! - накинулись на этих "тунеядцев"!  Два  бессовестных  аджубеевских  журналиста  *(11)  не постыдились заявить:  тунеядцев  недостаточно  далеко  от  Москвы  высылают!
разрешают  им  получать  посылки  и  денежные  переводы  от   родственников!
недостаточно строго их содержат! "не заставляют их работать от зари до зари"
- буквально так  и  пишут:  [от  зари  до  зари]!  Да  на  заре  какого  же коммунизма, да по какой же конституции нужна такая барщина?!
   Мы перечислили несколько  важных  [потоков],  благодаря  которым  (и  при никогда не скудеющем казённом воровстве) постоянно пополняется Архипелаг.
   Да не совсем же впустую ходят по улицам и сидят в своих штабах  и  дробят зубы  задержанным - "народные  дружинники",  эти   назначенные   милицией ушкуйники или штурмовики, не упомянутые в  конституции  и  не  ответственные перед законом.
   Пополнения на Архипелаг идут. И хотя общество давно бесклассовое, и  хотя полнеба в зареве коммунизма, но мы  как-то  привыкли,  что  преступления  не кончаются, не уменьшаются, да что-то и обещать нам перестали.  В  30-е  годы верно обещали: вот-вот, еще несколько лет! А теперь и не обещают.
   [Закон] наш могуч,  выворотлив,  непохож  на  всё,  называемое  на  Земле "законом".
   Придумали глупые римляне: "закон не имеет обратной  силы".  А  у  нас - имеет! Бормочет реакционная старая пословица: "закон назад не пишется". А  у нас - пишется! Если вышел новый модный Указ и чешется  у  Закона  применить его к тем, кто арестован прежде - отчего ж, можно! Так было с валютчиками и взяточниками: присылали с мест,  например  из  Киева,  списки  в  Москву - отметить  против  фамилий,  к  кому  применить  [обратную  силу]  (увеличить [катушку] или подвести под [девять грамм]). И - применяли.
   А  еще  наш  Закон  [прозревает  будущее].  Казалось  бы,   [[до]]   суда неизвестно, каков  будет  ход  заседания  и  приговор.  А  смотришь,  журнал "Социалистическая законность" напечатает это  всё  [раньше],  чем  состоялся суд. Как догадался? Вот спроси... *(12)    А еще наш Закон совершенно [не помнит]  греха  [лжесвидетельства] - он вообще его за преступление не считает! [Легион] лжесвидетелей благоденствует среди нас, шествует к почтенной старости, нежится на золотистом закате своей жизни. Это только наша страна одна во всей истории  и  во  всём  мире  холит лжесвидетелей!
   А еще наш Закон не наказывает судей-[убийц] и прокуроров-[убийц]. Они все почётно служат, долго служат и благородно переходят в старость.
   А еще не откажешь нашему Закону в [метаниях], в шараханьях,  свойственных всякой трепетной творческой мысли. То шарахается Закон:  в  один  год  резко снизить преступность! меньше арестовывать! меньше судить!  осуждённых  брать [на поруки!] А потом шарахается: нет изводу злодеям! Хватит "порук"!  строже режим! крепче сроки! казнить негодяев!
   Но несмотря на все удары бури - величественно и плавно движется  корабль Закона. Верховные Судьи и Верховные Прокуроры - опытны, и их этими  ударами не удивишь. Они проведут свои Пленумы, они разошлют  свои  Инструкции - и каждый  новый  безумный  курс  будет  разъяснён  как  давно  желанный,   как подготовленный  всем  нашим  историческим   развитием,   как   предсказанный Единственно Верным Учением.
   Ко всем метаньям готов корабль нашего Закона. И если завтра  велят  опять сажать миллионы за образ мышления, или ссылать целиком народы (снова  те  же или другие), или мятежные города, и опять навешивать четыре  номера - его могучий корпус почти не дрогнет, его форштевень не погнётся.
   И остаётся - державинское, лишь тому до сердца внятное, кто  испытал  на себе:
   Неправый суд разбоя злее.
   Вот это - осталось. Осталось, как было при Сталине, как было  все  годы, описанные в этой книге. Много издано и напечатано  Основ,  Указов,  Законов, противоречивых и согласованных, - но не по ним  живёт  страна,  не  по  ним арестовывают, не по ним судят, не по ним экспортируют. Лишь в  тех  немногих (процентов 15?) случаях, когда предмет следствия  и  судоразбирательства  не затрагивает ни интереса государства, ни  царствующей  идеологии,  ни  личных интересов или покойной жизни какого-либо должностного лица - в этих случаях судебные разбиратели могут пользоваться такою льготой: никуда не звонить, ни у кого не получать [указаний], а судить - по сути, добросовестно.  Во  всех же остальных случаях, подавляющем числе их, уголовных ли, гражданских - тут разницы нет, - не могут не  быть  затронуты  важные  интересы  председателя колхоза, сельсовета, начальника цеха, директора завода,  заведующего  ЖЭКом, участкового милиционера, уполномоченного или  начальника  милиции,  главного врача, главного экономиста, начальников управлений и ведомств, спецотделов и отделов кадров, секретарей райкомов и обкомов партии - и выше, и выше! - и во всех этих случаях из одного покойного кабинета в  другой  звонят,  звонят неторопливые, негромкие голоса и дружески [советуют], поправляют, направляют --  [[как]]  надо  решить  судебное  дело  маленького  человечка,   на   ком схлестнулись непонятные, неизвестные ему замыслы возвышенных над ним лиц.  И маленький доверчивый читатель газет входит в зал суда с колотящейся в  груди правотою, с подготовленными разумными аргументами, и, волнуясь,  выкладывает их перед дремлющими масками судей,  не  подозревая,  что  приговор  его  уже написан - и [нет] апелляционных инстанций, и [нет] сроков и путей исправить зловещее корыстное решение, прожигающее грудь несправедливостью.
   А есть - [[стена]]. И кирпичи её положены на растворе лжи.
   Эту главу мы назвали "Закон сегодня". А верно назвать её: [[Закона нет]].
   Всё та же коварная скрытность, всё та же мгла  неправоты  висит  в  нашем воздухе, висит в городах пуще дыма городских труб.
   Вторые полвека высится огромное государство, стянутое стальными обручами, и обручи - есть, а закона - [[нет]].
   Конец седьмой части    1.  Вместо  выкинутого  на  переплавку  клодтовского  памятника   атаману Платонову.
   2. Первый секретарь ростовского обкома Басов, чьё  имя  вместе  с  именем Плиева,   командующего   Северо-Кавказским   военным   округом,   будет   же когда-нибудь надписано над местом массового расстрела, за эти часы  приезжал в Новочеркасск, и уже бежал, напуганный (даже, говорят, с балкона 2-го этажа спрыгнул), вернулся в Ростов. Сразу после новочеркасских событий  он  поехал делегатом на героическую Кубу.
   3. По этой версии солдаты,  отказавшиеся  стрелять  в  толпу,  сосланы  в Якутию.
   4. Известно тем, кто близко был, но тот или убит или изъят.
   5. 47 убитых [[только разрывными]] пулями засвидетельствованы достоверно.
   6. Несколько меньше, чем перед Зимним  Дворцом,  но  ведь  9  января  вся разгневанная Россия ежегодно и отмечала, а 2 июня - когда начнём отмечать?
   7. Вот новочеркасская учительница (!) в 1968 г. авторитетно  рассказывает в  поезде:  "Военные  не  стреляли.  Раз   только   выстрелили   в   воздух, предупредить. А стреляли диверсанты,  разрывными  пулями.  Откуда  взяли?  У диверсантов что угодно есть. И в военных  и  в  рабочих  они  стреляли...  А рабочие как обезумели, напали на солдат,  били - а  те-то  причём?  Потом Микоян ходил по улицам, заходил посмотреть,  как  люди  живут.  Его  женщины клубникой угощали..."
   Вот [[это]] пока только и остаётся в истории.
   8. Ну да из-за негров американских мы подписали, а то бы зачем она нам?!
   9. Кстати сто лет назад процесс народников был  "193-х".  Шума-то,  Боже, переживаний! В учебники вошёл.
   10. "Известия" - 18.9.64.
   11. "Известия" 23.6.64.
   12. "Социалистическая законность" (орган Прокуратуры  СССР),  янв.  1962, No. 1. Подписан к печати 27 дек. 1961 г. На стр. 73-74 - статья  Григорьева (Грузда) - "Фашистские  палачи".  В  ней - отчёт  о  судебном  процессе эстонских военных  преступников  в  Тарту.  Корреспондент  описывает  допрос свидетелей; вещественные доказательства, лежащие на судейском столе;  допрос подсудимого ("цинично ответил убийца"), реакцию слушателей, речь  прокурора.
И сообщает о смертном приговоре. И всё свершилось [[именно так]] - [[но]] лишь 16 января 1962 г. (см. "Правду" от 17 янв.),  когда  журнал  [[уже  был напечатан и продавался]]. (Суд перенесли, а в журнал не сообщили.  Журналист получил год принудработ.)
<<< Александр Солженицын: АРХИПЕЛАГ ГУЛаг Следующая глава >>>