Архипелаг ГУЛаг
Часть седьмая. Сталина нет


  "...и не раскаялись они в убийствах своих"
   Апокалипсис, 9, 21
   Глава 1. Как это теперь через плечо
   Конечно, мы не теряли надежды, что [будет] о нас  рассказано:  ведь  рано или  поздно  рассказывается  правда  обо  всём,  что  было  в  истории.   Но рисовалось, что это придёт очень нескоро - после смерти большинства из нас.
И  при  обстановке  совсем  изменившейся.  Я  сам  себя  считал   летописцем Архипелага, всё писал, писал, а тоже мало рассчитывал увидеть при жизни.
   Ход истории всегда поражает нас неожиданностью, и самых прозорливых тоже.
Не могли мы предвидеть,  как  это  будет:  безо  всякой  зримой  вынуждающей причины всё вздрогнет, и начнёт сдвигаться, и немного,  и  совсем  ненадолго бездны жизни как будто  приопахнутся - и  две-три  птички  правды  успеют вылететь прежде, чем снова надолго захлопнутся створки.
   Сколько моих предшественников не дописало, не дохранило, не доползло,  не докарабкалось! - а мне это счастье  выпало:  в  раствор  железных  полотен, перед тем как снова им захлопнуться - просунуть первую горсточку правды.
   И как вещество, объятое антивеществом, - она взорвалась тотчас же!
   Она взорвалась и повлекла за собой взрыв писем людских - но  этого  надо было ждать. Однако и взрыв газетных статей - через скрежет зубовный,  через ненависть, через нёхоть - взрыв казённых похвал, до оскомины.
   Когда бывшие зэки из трубных выкликов всех сразу газет узнали, что  вышла какая-то повесть о лагерях и  газетчики  её  наперехлёб  хвалят, - решили единодушно: "опять брехня! спроворились и тут соврать". Что наши газеты с их обычной непомерностью вдруг да накинутся хвалить правду  -   ведь  этого  ж, всё-таки, нельзя было вообразить! Иные не хотели и в руки брать мою повесть.
   Когда же стали читать - вырвался как бы общий слитный стон, стон радости - и стон боли. Потекли письма.
   Эти письма я храню. Слишком  редко  наши  соотечественники  имеют  случай высказаться по общественным вопросам, а бывшие зэки - тем более. Уж сколько разуверялись, уж сколько обманывались - а тут поверили, что начинается-таки эра правды, что можно теперь смело говорить и писать!
   И обманулись, конечно, в  который  раз...  "Правда  восторжествовала,  но поздно!" - писали  они.  И  даже  еще  поздней,  потому  что  нисколько  не восторжествовала...
   Ну, да были и  трезвые,  кто  не  подписывался  в  конце  писем  ("берегу здоровье в оставшиеся дни моей жизни" ), или сразу, в самый накал  газетного хвалебствия, спрашивал: "Удивляюсь, как Волковой  дал  тебе  напечатать  эту повесть? Ответь, я волнуюсь, не в БУРе ли ты?.." или "Как это еще вас  обоих с Твардовским не упрятали?"
   А вот так, заел у них капкан, не срабатывал. И что ж пришлось  Волковы'м?
- тоже браться за перо! тоже письма писать. Или. в газеты опровержения.  Да они, оказывается, и очень грамотные есть.
   Из этого второго потока писем мы узнаём, и как их зовут-то, как они  сами себя называют. Мы всё слово искали, лагерные хозяева да  лагерщики,  нет - [практические работники], вот как! вот словцо золотое!  "Чекисты"  вроде  не точно, ну они - практические работники, так они выбрали.
   Пишут:
   "Иван Денисович - подхалим".
   (В. В. Олейник, Актюбинск)    "К Шухову не испытываешь ни сострадания, ни уважения".
   (Ю. Матвеев, Москва)    "Шухов осуждён правильно... [А что' зэ-ка зэ-ка делать на воле?]"
   (В. И. Силин, Свердловск)    "Этих людишек  с  подленькой  душонкой  [судили  слишком  мягко].  Тёмных личностей Отечественной войны... мне не жаль".
   (Е. А. Игнатович, г. Кимовск)    "Шухов - "квалифицированный,  изворотливый   и   безжалостный   шакал.
Законченный эгоист, живущий только ради брюха".
   (В. Д. Успенский, Москва) *(1)    "Вместо того, чтобы нарисовать картину гибели преданнейших людей  в  1937 году,  автор  избрал  1941  год,  когда  в  лагерь   в   основном   попадали шкурники.*(2) В 37-м не было Шуховых *(3), а шли на смерть угрюмо и молча  с думою о том, [кому это нужно?].." *(4)    (П. А. Панков, Краматорск).
   О лагерных порядках:
   "А зачем давать много питания тому, кто не работает? Сила у него остаётся неизрасходованной... С преступным миром еще слишком мягко обращаются".
   (С. И. Головин, Акмолинск)    "А насчёт норм питания не следует забывать,  что  [они  не  на  курорте].
Должны искупить вину только честным трудом".
   (старшина Базунов, Оймякон, 55 лет, состарился на лагерной службе)    "В лагерях меньше злоупотреблений,  чем  в  каком-либо  другом  советском учреждении (!!) Утверждаю, что сейчас в лагерях [стало строже]".
   (В. Караханов, Подмосковье)    "Эта повесть оскорбляет солдат,  сержантов  и  офицеров  МООП.  Народ - творец истории, но как показан этот народ..? - в виде "попок", "остолопов", "дураков"."
   (Базунов)    "Мы, исполнители, - тоже люди, мы  тоже  шли  на  геройство:  не  всегда подстреливали падающих и, таким образом, рисковали своей службой".
   (Григ. Трофимович Железняк) *(5)    "Весь день в повести насыщен  отрицательным  поведением  заключённых  без показа роли администрации... Но содержание заключённых в лагере [не является причиной периода культа личности], а связано с исполнением приговора".
   (А. И. Григорьев)    "Охрана не знала, кто за что сидит". *(6)    (Караханов)    "Солженицын так описывает всю [работу] лагеря, как будто там и партийного руководства не было. А ведь и ранее, [как и сейчас], существовали  партийные организации и направляли [всю работу согласно совести]".
   (Практические  работники)  "только  выполняли,  что'  с   них   требовали положения, инструкции, приказы. Ведь  [эти  же  люди,  что  работали  тогда, работают и сейчас] (!!) *(7), может быть добавилось процентов десять,  и  за хорошую работу поощрялись не раз, являются на хорошем счету как работники".
   "Горячее  негодующее  возмущение  у  всех  сотрудников   МООП...   Просто удивляешься, сколько жёлчи в этом произведении... Он специально  настраивает народ на МВД!.. И почему наши Органы разрешают  издеваться  над  работниками МООП?.. [Это нечестно!]"
   (Анна Филипповна Захарова, Иркутск. обл., в МВД с 1950, в партии с 1956!)    Слушайте, слушайте! [Это нечестно]! - вот  крик  души!  45  лет  терзали туземцев - и это было честно. А повесть напечатали - это нечестно!
   "Такой дряни еще не приходилось  переваривать...  И  это  не  только  моё мнение, много нас таких, [имя нам легион]." *(8)    Да короче: "Повесть Солженицына должна быть немедленно  изъята  изо  всех библиотек и читален".
   (А. Кузьмин, Орёл)    Так и сделано, только постепенно.
   "Эту книгу надо было не печатать, а передать материал в органы КГБ".
   (Аноним, *(9) ровесник Октября)    Да так почти и произошло, угадал ровесничек.
   И еще другой Аноним, уже поэт:
   Ты слышишь, Россия,    На совести нашей    Единого пятнышка нет!
   Опять это "инкогнито проклятое"! Узнать бы - сам  ли  расстреливал,  или только посылал на смерть, или обыкновенный ортодокс, - и вот  тебе  аноним!
Аноним без пятнышка...
   И, наконец, - широкий философский взгляд:
   "[История никогда не нуждалась в прошлом] (!!), и тем более не  нуждается в нём история социалистической культуры".
   (А. Кузьмин)    История не нуждается в прошлом! - вот до чего договорились Благомыслы. А в чём же она нуждается? - в  будущем,  что  ли?..  И  вот  [они-то]  пишут историю!..
   И что' можно сейчас  возразить  всем  им,  всем  им  против  их  слитного невежества? И как им сейчас можно объяснить?..
   Ведь истина всегда как бы застенчива, она замолкает  от  слишком  наглого напора лжи.
   Долгое отсутствие свободного обмена информации внутри страны  приводит  к пропасти непонимания между целыми группами населения, между миллионами - и миллионами.
   Мы просто [перестаем быть единым народом], ибо говорим  действительно  на разных языках.
   А всё-таки прорыв совершился! Уж как была крепка,  как  надёжна  казалась навек отстроенная стена лжи - а зазияла брешь, и прорвалась информация. Еще вчера у нас никаких лагерей не было, никакого Архипелага - а сегодня  всему народу и всему миру увиделось: лагеря! да еще фашистские!
   Как же быть?? Многолетние мастера выворачивания! изначальные  хвалебщики!
- да неужели вы это стерпите? Вы - и оробеете? Вы - и поддадитесь?..
   Да конечно же нет! Мастера выворачивания первые и хлынули  в  эту  брешь!
Они  как  будто  годами  только  её  и  ждали,  чтобы  наполнить  её  своими серокрылатыми телами и радостным - именно радостным! -   хлопаньем  крыльев закрыть от изумлённых зрителей собственно Архипелаг.
   Их первый крик - мгновенно  найденный,  инстинктивный,  был:  [это  не повторится]! Слава Партии! - это не повторится!
   Ах, умницы, ах, мастера заделки! Ведь если "это не  повторится",  так  уж само собой приразумевается, что [сегодня] этого нет! В будущем - не  будет, а сегодня конечно же не существует!
   Так ловко хлопали они своими  крыльями  в  бреши - и  Архипелаг,  едва появившись взорам, уже стал и миражом: его и нет, и не будет, ну может  быть разве только - был... Так ведь - [культ личности!]  (Удобный  этот  "культ личности"! - выпустил изо  рта,  и  как  будто  что-то  объяснил.)  А  что'
действительно есть, что' осталось, что' наполняет  брешь,  и  что'  пребудет вовек - это "Слава  Партии!"  (Сперва  как  будто  слава  за  то,  что  "не повторится", а потом и сразу почти уже как будто слава и за  сам  Архипелаг, это сливается, не разделишь: еще и журнала того не достали  с  повестью,  но всюду слышим: "Слава Партии!" Еще не дочитали до  того  места,  как  плёткой бьют, но со всех сторон гремит: "Слава Партии!")    Та'к  херувимы  лжи,  хранители  Стены,  прекрасно  справились  с  первым моментом.
   Но брешь-то всё-таки оставалась. И крылья их не могли на том успокоиться.
   Второе усилие их было - подменить!  Как  фокусник,  почти  не  закрывая платочком, меняет курицу на апельсин, так  подменить  и  весь  Архипелаг,  и вместо того, который в повести  показан,  представить  зрителям  уже  совсем другой,  гораздо  более  благородный.  Сперва  попытки  эти  были  осторожны (предполагали, что автор повести  близок  к  трону),  и  подмену  надо  было делать, непрерывно хваля повесть.  Но  И.  Чичеров  *(10)  справился,  сразу наметил основные пути. Взахлёб нахвалясь, он стал в рецензии рассказывать об Архипелаге "от очевидцев" - рассказывать о коммунистах в  лагере,  которые, правда,    "...не собирали партийных взносов, но проводили ночами  тайные  партийные собрания  (?),  обсуждали   политические   новости...   За   пение   шёпотом "Интернационала" по доносам  стукачей  гноились  в  карцерах...  Бендеровцы, власовцы, издевались над настоящими коммунистами и калечили их заодно (!)  с лагерным начальством... Но всего этого Солженицын нам не показал.  Что-то  в этой страшной жизни он не сумел рассмотреть".
   А Чичеров и в лагере не был, но - рассмотрел! Ну,  не  ловко?  Лагеря-то оказывается были - не от Советской власти, не от Партии! (Наверно,  и  суды были - не  советские.)  В  лагерях  верховодили-то  власовцы  и  бендеровцы [заодно] с начальством. (Вот тебе  раз!  А  мы  Захаровой  поверили,  что  у начальников лагерных - партийные книжки, и были всегда!)    Да еще не всех в московской газете  печатают!  Вот  наш  рязанский  вожак писатель Н.  Шундик  предложил  в  интервью  для  АПН,  для  Запада,  да  не напечатали  (может,  и  АПН - [[заодно]]?..)  еще  такой  вариант  оценки Архипелага:
   "проклятье международному империализму,  который  спровоцировал  все  эти лагеря!"
   А ведь умно! А ведь здорово! Но не пошло'...
   То есть в общем лагеря были какие-то иностранные, чужеродные, не наши, то ли берианские, то ли власовские, то ли немецкие, чёрт  их  знает,  а  [наши] люди там только сидели и мучились. Да и "наши"-то люди - это  не  все  наши люди, обо всех "наших" газетных столбцов не хватит,  [наши] - это  только коммунисты!
   Вместе с нами протащившись по всему быту Архипелага,  читатель  может  ли теперь увидеть  такое  место  и  такое  время,  когда  подходила  пора  петь "Интернационал" шёпотом? Спотыкаясь после лесоповала - небось  не  попоёшь?
Разве только если целый день ты просидел в каптёрке...
   А - [о чём] ночные партийные собрания (опять же - в  каптёрке  или  в санчасти и уж тогда дневные, конечно, зачем же ночью?..)? Выразить недоверие ЦК? Да вы с ума сошли! Недоверие  Берии?  Да  ни  в  коем  случае,  он  член Политбюро! Недоверие ГБ? Нельзя, её создал сам Дзержинский! Недоверие  нашим советским судам? Это всё равно, что недоверие  Партии,  страшно  и  сказать.
(Ведь ошибка произошла [только с тобой одним] - так что  и  товарищей  надо выбирать поосторожней, они-то осуждены - правильно!)    Простой шофёр А. Г. З-йко, не убеждённый порханьем  этих  крыльев,  пишет мне:
   "Не все были, как Иван Денисович? А какими же были? Непокорными, что  ли?
Может быть, в  лагерях  действовали  "отряды  сопротивления",  возглавляемые коммунистами? А [против кого] они боролись? Против партии и правительства?"
   Да что за крамола! Какие могут быть "отряды сопротивления"?.. А тогда - о чём собрания? О неуплате членских взносов? - так не собирали... Обсуждать политические новости? - зачем же для этого непременно собрания? Сойдись два носа верных (да еще подумай, кто верен!) и - шепотком... Вот только  о  чём единственном могли быть партийные собрания  в  лагерях:  как  [нашим]  людям захватить все придурочьи места и  уцелеть,  а  не-наших,  не-коммунистов - спихнуть, и пусть сгорают в ледяной топке лесоповала, задыхаются  в  газовой камере медного рудника!
   И больше не придумать ничего делового - о чём бы им толковать.
   Так еще в 1962-м году, еще повесть не  дошла  до  читателя, - наметили линию, как будут дальше подменять  Архипелаг.  А  постепенно,  узнавая,  что автор совсем не близок к трону, совсем не имеет защиты, что автор - и  сам мираж, мастера выворачивания смелели.
   Оглянулись они на повесть - да что ж мы сробели? да что ж  мы  ей  славу пели (по холуйской привычке)? "Человек ему (Солженицыну) не удался... В душу человека... он побоялся заглянуть". *(11) Рассмотрелись с героем - да он же "идеальный негерой!" Шухов - он и "одинок", он и "далёк от народа",  живёт, ничтожная личность, желудком - и не борется!  Вот  что  больше  всех  стало возмущать: [почему Шухов не борется]? Свергать ли ему лагерный  режим,  идти ли куда с оружием - об этом не пишут, а только: [почему не борется??] (А уж готов был у меня сценарий о  Кенгирском  восстании,  да  не  смел  я  свиток развернуть...)    Сами не  показав  нам  ни  эрга  борьбы, - они  требовали  её  от  нас тонно-километрами!
   Так и всегда. После рати много храбрых.
   "Интересы Шухова, честно говоря, мелки. А самая страшная трагедия  культа личности в том, что за  колючей  проволокой  оказались  настоящие  передовые советские люди, соль нашей земли, подлинные герои  времени",  которые  "тоже были  непрочь  закосить  лишнюю  порцию  баланды...  но  доставали   её   не лакейством". *(12) (А - [чем?] Вот интересно - а [как?])    "Солженицын сделал упор на мучительно трудных  условиях.  Он  [отошёл  от суровой правды жизни]". А правда жизни в том, что оставались  "закалённые  в огне борьбы", "взращенные ленинской партией", которые... что  же?  боролись?
нет, [глубоко верили], что пройдёт мрачное время произвола".
   "Убедительно описаны некоторыми авторами муки недоедания.  Но  кто  может отрицать, что [муки мысли] во сто крат сильнее голода?" *(13) (Особенно если ты его не испытал.)    А в том и муки их мысли: что' же будет? ка'к будет? когда' нас  помилуют?
когда ж нас опять призовут руководить?
   Так ведь и весь XXII съезд был  о  том:  кому  хотели  памятник  ставить?
Погибшим коммунистам! А просто погибшим Иванам? Нет, о них речи не было,  их и не жаль. (В том-то и  мина  была  "Ивана  Денисовича",  что  подсунули  им простого Ивана.)    Порхали, трепали крыльями в бреши не уставая, уже второй  год  подряд.  А кто мог паутинкой легенды затягивать - затягивал. Вот например,  "Известия"
*(14) взялись поучить нас и как надо было  бороться:  оказывается,  [бежать] надо было из  лагеря!  (не  знали  наши  беглецы  адреса  автора  статьи  Н.
Ермоловича! вот бы у кого и перекрыться!.. Но вообще советик  вредный:  ведь побег подрывает МВД!) Ладно, бежать, а - дальше?
   Некий  Алексей,  повествуют  "Известия",  но  почему-то  фамилии  его  не называют, якобы весной 1944-го года бежал из рыбинского лагеря на фронт - и там сразу был [охотно] взят в часть майором-политработником ("круто  тряхнул головой,  отгоняя  сомнения"),  фамилии  майора  тоже  нет.   Да   взят   не куда-нибудь, а в полковую разведку! да отпущен в поиск! (Ну, кто  на  фронте был, скажите: майору этому погоны недороги? партбилет недорог?  В  41-м  еще можно так было рискнуть,  но  в  44-м - при  налаженной  отчётности,  при СМЕРШе?) Получил герой орден Красного  Знамени  (а  как  его  по  документам провели?), после войны "поспешил уйти в запас".
   А второго называют нам полностью: немецкий коммунист Ксавер  Шварцмюллер, бежал к нам от Гитлера в  1933-м,  арестован  в  41-м  как  немец  (это  всё правдоподобно). Ну, сейчас мы узнаем, как должен бороться в лагере  истинный коммунист! Официальное извещение: умер в Чистополе 4.  6.  42  (загнулся  на первых шагах  в  лагере,  очень  правдоподобно,  особенно  для  иностранца), реабилитирован посмертно в 1956-м. А где же - боролся?  А  вот  что:  есть [слух], что в 1962 году его [якобы видели в Риге] (одна  баба).  Значит,  он бежал!  Кинулись  проверять  "лагерный  акт   смерти"   (расписку,   неровно оборванную) - и представьте:  там  [отсутствует  фотография]!  Вы  слышите, какая небывальщина: с умершего лагерника вдруг [не сделана  фотография]!  Да где ж это видано? Ну, ясно: он бежал и всё это время боролся!  Как  боролся?
Неизвестно.  Против  кого?  Неизвестно.  А  сейчас  почему  не  открывается?
Непонятно.
   Такие басни тачает наш главный правительственный орган!
   Такой паутинкой легенд хотят закрыть от нас зинувший Архипелаг!
   Из тех же "Известий" вот легенда  еще:  в  новейшее  время  сын  узнал  о посмертной реабилитации отца. И какое же его главное  чувство?  Может  быть, гнев, что отца его укокали ни за  что?  Нет,  [радость],  облегчение:  какое счастье узнать, что отец был невиновен перед Партией!
   Выдавливал из себя каждый паутинку, какую может. Одна на  одну,  одна  на одну - а  всё-таки  бел-свет  затягивается,  а  всё-таки   уже   не   так просматривается Архипелаг.
   А пока это всё плели и ткали, пока крыльями в бреши усиленно хлопали, - сзади, по той стороне стены подмащивались лесами и взбирались наверх главные в этом деле каменщики: чтобы немножко писатели, но чтоб и потерпевшие,  чтоб и сами в лагере посидели, а то ведь и дураки не  поверят,  -   подмащивались Борис Дьяков, Георгий Шелест, Галина Серебрякова да Алдан-Семёнов.
   Ретивости  у  них  не  отнять,  они  на  эту  брешь  еще  с  первых  дней замахивались, они на неё снизу безо всяких еще подмостей самоножно прыгали и раствор туда шлёпали, да не доставали.
   Серебрякова - та плиту готовую принесла в затычку - закрыть пробоину  и еще с избытком: принесла роман об ужасах следствия над коммунистами - как глаза вырывали, как ногами топтали. Но объяснили ей, что не подходит камень, не туда, что это новая дырка только будет.
   А Шелест, бывший комбриг ВЧК, еще и прежде предлагал свой  "Самородок"  в "Известия", да пока тема была не разрешена - на кой он? Теперь за  12  дней до пробоины, но уже зная, где она пройдёт, наложили "Известия"  шелестовский пластырь. Однако не удержал: пробило, как и не было.
   Еще дымилось в стене - стал подскакивать Дьяков, нашвыривать  туда  свои "Записки придурка". Да кирпич лакшинской рецензии  как  раз  ему  на  голову свалился: разоблачили Дьякова, что он в лагере шкуру спасал, больше ничего.
   Нет, так не пойдет. Нет, тут надо основательно. И стали строить леса.
   Ушло на это полтора года, перебивались пока газетными статьями, порханьем перепончатых крыльев. А как подмостились и кран подвели - тут кладка  пошла вся разом: в июле 1964-го - "Повесть о  пережитом"  Дьякова,  "Барельеф  на скале" Алдан-Семёнова, в сентябре - "Колымские записи". В  том  же  году  в Магадане выскочила и книжечка Вяткина. *(15)    И - всё. И - заложили. И спереди,  на  месте  закладки,  совсем  другое нарисовали: пальмы, финики, туземцы в  купальных  костюмах.  Архипелаг?  Как будто Архипелаг. А подменили? Да, подменили...
   Я этих всех книг уже коснулся, говоря о благонамеренных, *(16) и если  бы расхождение наше с ними кончалось литературой, не было бы потребности мне на них и отзываться. Но поскольку взялись они оболгать Архипелаг, - должен  я пояснить, где именно у них декорация. Хотя читатель, одолевший всю  мою  вот эту книгу, пожалуй, и сам легко разглядит.
   Первая и главная их ложь в том, что на их Архипелаге [[не сидит  народ]], наши Иваны. Порознь или вместе нащупав, но лгут они дружно  тем,  что  делят заключённых  на:  1.  честных  коммунистов  (с  частным  подразделением  - беспартийные          пламенные          коммунисты)          и           2.
белогвардейцев-власовцев-полицаев-бендеровцев (вали в кучу).
   Но все перечисленные вместе  составляли  в  лагере  не  более  10-15%.  А остальные   85%   -    крестьяне,    интеллигенция    и    рабочие,    вся собственно-Пятьдесят Восьмая и все  бесчисленные  несчастные  "указники"  за катушку ниток и за подол колосков - у  них  не  вошли,  пропали!  А  потому пропали, что они [искренне не заметили своего страдающего народа!] Это быдло для них и не существует, раз,  вернувшись  с  лесоповала,  не  поёт  шёпотом "Интернационала".  Глухо  упоминает  Шелест  о  сектант[ках]  (даже   не   о сектантах, он их в мужских лагерях не видел!),  где-то  промелькнул  у  него один ничтожный [вредитель] (так и понимаемый, как вредитель), один ничтожный бытовик - и всё. И все национальности окраин тоже у них выпали.  Уж  Дьяков по времени своей сидки мог бы заметить хоть прибалтийцев? Нет, нету! (Они  б и западных украинцев скрыли, да уж те слишком активно себя вели.)    Весь туземный спектр выпал у них, только две крайних линии  остались!  Ну да ведь это для [схемы] и нужно, без этого схему не построишь.
   У  Алдан-Семёнова  кто  в  бригаде  единственная   продажная   душа?  - единственный там [крестьянин] - Девяткин.  У  Шелеста  в  "Самородке"  кто простачок-дурачок? Единственный там [крестьянин] Голубов. Вот их отношение к народу!
   Вторая их ложь в том, что [[лагерного труда]] у них либо  вовсе  [[нет]], их герои обычно - придурки, освобожденные от настоящего труда и  проводящие дни  в  каптёрках,  или  за  бухгалтерскими  столами,  или  в  санчасти   (у Серебряковой - сразу  12  человек  в   больничной   палате,   "прозванной коммунистической". Да кто ж это их собрал? Да почему ж одни  коммунисты?  Да не по блату ли их поместили сюда на отдых?..); либо это какое-то нестрашное, неизмождающее,     неубивающее      картонное      занятие.      А      ведь десяти-двенадцати-часовой  труд - главный  вампир.  Он  и   есть   полное содержание каждого дня и всех дней Архипелага.
   Третья их ложь в том, что у них в лагере [[не]] лязгает зубами [[голод]], не поглощает каждый день десятки  пеллагрических  и  дистрофиков.  Никто  не роется в помойках. Никто, собственно, не нуждается [думать, как  не  умереть до конца дня]. ("ИТЛ - лагерь облегчённого  режима", - небрежно  бросает Дьяков. Посидел бы ты при том облегчённом режиме!)    Достаточно этих трёх лжей, чтобы исказить все пропорции Архипелага - и реальности уже не осталось,  истинного  трёхмерного  пространства  уже  нет.
Теперь, согласно общему мировоззрению автора и личной  его  фантазии,  можно сочинять, складывать из кубиков, рисовать, вышивать и плести всё, что угодно - в этом придуманном мире  всё  можно.  Теперь  можно  и  посвятить  долгие страницы описанию высоких размышлений героев (когда кончится произвол? когда нас призовут к руководству?), и как они преданы делу Партии и как Партия  со временем всё исправит. Можно описывать всеобщую радость при подписке на заём (подписаться на заём, вместо того, чтобы иметь  деньги  для  ларька).  Можно всегда безмолвную тюрьму наполнить разговорами (лубянский парикмахер  спешит спросить, коммунист ли Дьяков...  Бред!).  Можно  вставлять  в  арестантские переклички вопросы, которые от веку  не  задавались  ("Партийность?..  Какую должность занимал?..") Сочинять анекдоты, от которых уже не смех,  а  понос:
зэк подаёт жалобу вольнонаёмному секретарю партбюро на то, что некий вольный оклеветал его, зэка, члена партии! - в какие ослиные уши это  надувается?..
(Дьяков). Или: зэк из конвоируемой колонны (благородный Петраков, сподвижник Кирова) заставляет всю колонну свернуть к памятнику Ленина и снять шапки,  в том числе и конвоиров!! - а автоматы же какой рукой?.. (Алдан-Семёнов)    У Вяткина колымское ворьё  на  разводе  охотно  снимает  шапки  в  память Ленина. Абсолютный бред. (А если бы правда - не много б вышло Ленину почёта из того).
   Весь "Самородок" Шелеста - анекдот от начала до конца.  Сдавать  или  не сдавать лагерю найденный самородок? - для этого вопроса нужна прежде  всего отчаянная [смелость]: за неудачу - расстрел! (да и за сам [вопрос] ведь - расстрел!)... Вот они [сдали] - и еще потребовал генерал устроить их  звену обыск. А что было б, если б не сдали?.. Сам же упоминает  автор  и  соседнее "звено латыша", у которого обыск был и на работе и в бараке. Так  не  стояла проблема - поддержать ли  Родину  или  не  поддержать,  а - рискнуть  ли четырьмя своими жизнями за этот самородок?  Вся  ситуация  придумана,  чтобы дать проявиться их коммунизму и патриотизму. (Другое дело - бесконвойные. У Алдан-Семёнова воруют самородки и майор милиции и замнаркомнефти.)    Но Шелест всё-таки не угадал времени: он слишком грубо, даже с ненавистью говорит о лагерных  хозяевах,  что'  совсем  недопустимо  для  ортодокса.  А Алдан-Семёнов о явном [злодее] - начальнике прииска, так и пишет:  "он  был толковый организатор" (!)  Да  вся  мораль  его  такая:  если  начальник - хороший, то в лагере работать весело и  жить  почти  свободно  *(17)  Так  и Вяткин: у него палач Колымы начальник Дальстроя Карп Павлов - то "не знал", то "не понимал" творимых им ужасов, то уже и перевоспитывается.
   В нарисованную декорацию пришлось  всё-таки  этим  авторам  включить  для похожести и детали подлинные. У А.-Семёнова: конвоир отбирает  себе  добытое золото; над отказчиками издеваются, не зная ни права,  ни  закона;  работают при 53 градусах ниже ноля; воры в лагере блаженствуют; пенициллин зажат  для начальства. - У Дьякова: грубое обращение конвоя;  сцена  в  Тайшете  около поезда,  когда  с  зэков  не  управились  номера  снять,  пассажиры   кидали заключённым  еду  и  курево,  а   конвоиры   подхватывали   себе;   описание предпраздничного обыска.
   Но эти штрихи используют авторы, чтобы только была им вера.
   А главное у них вот что. Словами рецензий:
   "В "Одном дне Ивана Денисовича" лагерная охрана - почти  звери.  Дьяков показывает, что среди них много таких,  кто  мучительно  думали"  *(18)  (но ничего не придумали).
   "Дьяков сохранил суровую правду жизни... Для  него  бесправие  в  лагерях это... фон (!), а главное то, что советский человек не склонил головы  перед произволом... Дьяков видит и честных чекистов, которые шли на подвиг, да, на подвиг!" *(19)    (Этот подвиг - устраивать коммунистов на хорошие места. Впрочем [подвиг] видят и у заключённого коммуниста  Конокотина:  он,  "оскорбленный  безумным обвинением... лишённый  свободы...  продолжал  работать"  препаратором!  [То есть] в том подвиг, что не дал повода выгнать себя из санчасти на  [общие].) *(20)    Чем  венчается  книга  Дьякова?  "Всё  тяжкое  ушло"  (погибших   он   не вспоминает), "всё доброе вернулось". "Ничто не зачёркнуто".
   У А.-Семёнова: "Несмотря на всё - мы не чувствуем обиды".  Хвала  Партии - это она уничтожила лагеря! (Стихотворный эпилог.)    Да уничтожила [ли?].. Не осталось ли чего?.. И потом - [кто их  создал], лагеря?.. Молчат.
   А что' вот ответить заключённому А. К. К-ву, он спрашивает: "А при  Берии Советская власть была или нет? Почему она ему не помешала?.."
   Или П. Р. М-ку: "Как же могло так статься, что у  власти  стоит  народ  и народ для народа допустил такую тиранию?"
   Наши авторы ведь не заботились о пайке, и  не  работали,  они  всё  время [мыслили высоко] - так ответьте!
   Молчат. Глушь... *(21)    Вот и всё. Дырка заделана и закрашена (еще подмазал генерал Горбатов  под цвет). И не было дырки в Стене! А сам Архипелаг если и был, то - какой-то призрачный, ненастоящий, маленький, не стоящий внимания.
   Что еще? На всякий случай еще подмажут журналисты. Вот Мих.  Берестинский по поручению неутомимой "Лит.  газеты"  (кроме  литературы,  она  ничего  не упустит) съездил на станцию Ерцево. И сам ведь, оказывается, сидел.  Но  как глубоко он растроган новыми хозяевами островов: "Невозможно даже представить себе в сегодняшних исправ-труд органах, в местах заключения, людей, хотя  бы отдаленно напоминающих Волкового... *(22) Теперь это  подлинные  коммунисты.
Суровые, но добрые и справедливые люди. Не надо думать,  что  это  бескрылые ангелы... (Очевидно, такое мнение всё же существует... - А.  С.)  Заборы  с колючей проволокой, сторожевые вышки, увы, пока нужны. Но офицеры с радостью рассказывают, что всё меньше и меньше поступает "контингента" *(23) (А  чему они радуются - что до пенсии не дотянут, придётся работу менять?)    Ма-аленький такой Архипелажик, карманный. Очень  необходимый.  Тает,  как леденец.
   Кончили работу. Но наверно на леса еще лезли доброхоты  с  мастерками,  с кистями, с вёдрами штукатурки.
   И тогда крикнули на них:
   - Цыц!  Назад!  [вообще  не  вспоминать!]  Вообще - забыть!  Никакого Архипелага не было - ни хорошего, ни плохого! Вообще - замолчать! Забыть!
   Так первый ответ был - судорожное порханье.
   Второй - основательная закладка пролома.
   Третий ответ - забытьё.
   Право [воли] знать об Архипелаге вернулось в исходную глухую точку - в 1953 год.
   И спокойно снова любой литератор может распускать благонюни  о  перековке блатных. Или снимать фильм, где служебные собаки сладострастно рвут людей.
   Всё делать так, как бы не было ничего, никакого пролома в Стене.
   И молодёжь, уставшая от этих поворотов (то в одну сторону говорят,  то  в другую), машет рукой - никакого  "культа",  наверно,  не  было,  и  никаких ужасов не было, очередная трепотня. И идёт на танцы.
   Верно сказано: пока бьют - пота' и кричи! А по'сле кричать станешь - не поверят.
   Когда Хрущев, вытирая слезу, давал разрешение на  "Ивана  Денисовича"  он ведь твёрдо уверен был, что это - про сталинские лагеря, что [[у него]] - таких нет.
   И Твардовский, хлопоча о верховной визе, тоже искренне верил, что это - о прошлом, что это - кануло.
   Да Твардовскому простительно: весь публичный  столичный  мир,  окружавший его, тем и жил, что вот - [оттепель], что вот - [хватать] прекратили,  что вот - два очистительных съезда, что вот возвращаются люди  из  небытия,  да много их! За красивым розовым туманом реабилитаций скрылся  Архипелаг,  стал невидим вовсе.
   Но я-то, я! - ведь и я поддался, а  мне  непростительно.  Ведь  и  я  не обманывал Твардовского! Я тоже искренне  думал,  что  принёс  рассказ - о прошлом! Уж мой ли язык забыл вкус баланды? - я ведь клялся не забывать. Уж я  ли  не  усвоил  природы  собаководов?  Уж  я  ли,  готовясь  в  летописцы Архипелага, не осознал, до чего он сроден и нужен государству? О  себе,  как ни о ком, я уверен был, что надо мною не властен этот закон:
   Дело-то забывчиво, тело-то заплывчиво.
   Но - заплыл. Но - влип...  Но - поверил...  Благодушию  метрополии поверил. Благополучию своей  новой  жизни.  И  рассказам  последних  друзей, приехавших [оттуда]: мягко  стало!  режим  послабел!  выпускают,  выпускают!
целые зоны закрывают! энкаведешников увольняют...
   Нет, - прах мы есть! Законам праха подчинены. И  никакая  мера  горя  не достаточна нам, чтоб навсегда приучиться чуять боль общую. И пока мы в  себе не превзойдём праха - не  будет  на  земле  справедливых  устройств - ни демократических, ни авторитарных.
   Так  вот  неожидан  оказался  мне  еще  третий  поток  писем   от   зэков [[нынешних]], хотя он-то и был самый естественный, хотя его-то и должен  был я ждать в первой череде.
   На  измятых  бумажках,  истирающимся  карандашом,   потом   в   конвертах случайных, надписанных уже часто вольняшками и отправленных, значит по левой - слал мне свои возражения, и даже гнев, - сегодняшний Архипелаг.
   Те письма были тоже общий слитный крик. Но крик: "[А мы]!!??"
   Ведь газетный  шум  вокруг  повести,  изворачиваясь  для  нужд  [воли]  и заграницы, трубился  в  том  смысле,  что:  "это - было,  но  никогда  не повторится".
   И взвыли зэки: как же [не повторится], когда мы [сейчас сидим], и  в  тех же условиях?!
   "Со времён Ивана Денисовича ничего не изменилось", - дружно  писали  они из разных мест.
   "Зэк прочтет вашу книгу, и ему станет горько и обидно, что  всё  осталось так же".
   "Что' изменилось, если остались в силе все законы 25-летнего  заключения, выпущенные при Сталине?"
   "Кто' же сейчас [культ личности], что опять сидим ни за что?"
   "Чёрная мгла закрыла нас - и нас не видят".
   "Почему же остались безнаказаны такие, как Волковой?.. Они и сейчас у нас воспитателями".
   "Начиная от захудалого надзирателя и кончая начальником  управления,  все кровно заинтересованы в существовании лагерей. Надзорсостав за любую  мелочь фабрикует   [Постановление];   оперы   чернят   личные   дела...    Мы   - двадцатипятилетники, - булка с маслом, и ею  насыщаются  те  порочные,  кто призваны  наставлять  нас  добродетели.  Не  так  ли  колонизаторы  выдавали индейцев  и  негров  за  неполноценных  людей?   Против   нас   восстановить общественное мнение ничего не стоит, достаточно написать статью "Человек  за решёткой"... *(24) и завтра народ будет  митинговать,  чтобы  нас  сожгли  в печах".
   Верно. Ведь всё верно.
   - "Ваша позиция - арьергард!" - огорошил меня Ваня Алексеев.
   И от всех этих писем я, ходивший для себя в героях, увидел себя виноватым кругом: за десять лет я потерял живое чувство Архипелага.
   Для [[них]], для [[сегодняшних]] зэков моя книга была - не  в  книгу,  и правда - не в правду, если не  будет  продолжения,  если  не  будет  дальше сказано еще и [[о них]]. Чтоб сказано было - и чтоб изменилось! Если  слово не о деле и не вызовет дела - так  и  на  что  оно?  ночной  лай  собак  на деревне?
   (Я рассуждение это хотел бы посвятить нашим модернистам:  вот  [так]  наш народ привык понимать литературу. И нескоро отвыкнет. И надо ли отвыкать?)    И очнулся я. И сквозь розовые благовония  реабилитаций  различил  прежнюю скальную громаду Архипелага, его серые контуры в вышках.
   Состояние нашего общества  хорошо  описывается  физическим  [полем].  Все силовые линии этого поля направлены от свободы к тирании.  Эти  линии  очень устойчивы, они врезались, они вкаменились, их  почти  невозможно  взвихрить, сбить, завернуть. Всякий внесённый заряд или масса легко сдуваются в сторону тирании, но к свободе им пробиться - невозможно. Надо запрячь десять  тысяч волов.
   Теперь-то,  после  того  как  книга  моя   открыто   объявлена   вредной, напечатание её признано ошибкой ("последствия волюнтаризма  в  литературе"), изымается она уже и из вольных библиотек, - упоминание одного  имени  Ивана Денисовича или моего стало на Архипелаге непоправимой крамолой. Но тогда-то!
тогда - когда Хрущев жал мне руку и под аплодисменты представлял  тем  трём сотням, кто считал себя элитой искусства, когда в Москве мне делали "большую прессу" и корреспонденты томились у моего гостиничного номера, когда открыто было объявлено, что партия и правительство [поддерживают] такие книги, когда Военная Коллегия Верховного Суда гордилась, что  меня  реабилитировала  (как сейчас, наверно, раскаивается) и юристы-полковники заявляли  с  её  трибуны, что книгу эту в лагерях [должны  читать]! - тогда-то  немые,  безгласные, ненаименованные силы  поля  невидимо  упёрлись - и  книга  остановилась!!
[Тогда] остановилась! И в редкий лагерь она попала  законно,  так,  чтоб  её брали читать из библиотеки КВЧ.  Из  библиотек  её  изъяли.  Изымали  её  из бандеролей, приходивших кому-то с воли.  Тайком,  под  полой,  приносили  её вольняшки, брали с зэков по 5 рублей, а то будто и по 20 (это - хрущёвскими рублями! и это  с  зэков!  но  зная  бессовестность  прилагерного  мира,  не удивишься). Зэки проносили её в лагерь через шмон, как нож; днём прятали,  а читали по ночам. В каком-то североуральском лагере для долговечности сделали ей металлический переплёт.
   Да что говорить о зэках, если и на сам  прилагерный  мир  распространялся тот же немой, но всеми принятый запрет! На  станции  Вис  Северной  железной дороги вольная Мария Асеева написала в "Лит. газету" одобрительный отзыв  на повесть - и то ли в ящик почтовый бросила, то  ли  неосторожно  оставила  на столе, - но через 5 часов после написания отзыва секретарь  парторганизации В. Г. Шишкин обвинял её в политической провокации (и слова-то находят!) - и тут же она была [арестована]. *(25)    В Тираспольской ИТК-2 заключённый скульптор Г. Недов в своей  придурочной мастерской лепил фигуру заключённого  ([фот.  10]),  сперва  из  пластилина.
Начальник режима капитан Солодянкин обнаружил: "Да ты заключённого  делаешь?
Кто дал тебе право? Это - [контрреволюция!]"  Схватил  фигурку  за  ноги, разодрал и на пол швырнул половинки: "Начитался каких-то Иван  Денисовичей!"
(Но дальше не растоптал, и Недов половинки спрятал.) По  жалобе  Солодянкина Недов был вызван к начальнику лагеря Бакееву, но за это время  успел  в  КВЧ раздобыть несколько газет. "Мы тебя  судить  будем!  Ты  настраиваешь  людей против советской власти!" - загремел Бакаев. (А понимают,  чего  стоит  вид зэка!) "Разрешите  сказать,  гражданин  начальник...  Вот  Никита  Сергеевич говорит...  Вот  товарищ  Ильичёв..." - "Да  он  с  нами  как  с  равными разговаривает!" - ахнул Бакаев. - Лишь через полгода Недов отважился снова достать те половинки, склеил их, отлил в баббите и через  вольного  отправил фигуру за зону.
   Фото 10. Скульптура Недова    Начались по ИТК-2 поиски повести. Был  общий  генеральный  шмон  в  жилой зоне. Не нашли. Как-то Недов решил им  отомстить:  с  "Гранит  не  плавится"
Тевекеляна устроился вечером, будто  от  комнаты  загородясь  (при  стукачах ребят просил прикрыть), а чтоб в окно было видно. Быстро  стукнули.  Вбежали трое надзирателей (а четвёртый извне через окно смотрел, кому он  передаст).
Овладели! Унесли в надзирательскую, спрятали в сейф. Надзиратель Чижик, руки в боки, с огромной связкой ключей: "Нашли книгу! Ну, теперь  тебя  посадят!"
Но утром офицер посмотрел: "Эх, дураки!.. Верните".
   Так читали зэки книгу, "одобренную партией и правительством"!..
   В заявлении советского правительства  от  декабря  1964  года  говорится:
"Виновники  чудовищных  злодеяний  ни  в  коем  случае  и   ни   при   каких обстоятельствах не должны избежать справедливого возмездия... Ни  с  чем  не сравнимы злодеяния фашистских убийц, стремившихся уничтожить целые народы".
   Это - к тому, чтобы в ФРГ не  разрешить  применять  сроков  давности  по прошествии двадцати лет.
   Только вот [[самих себя]]  судить  не  хочется,  хотя  бы  и  "стремились уничтожить целые народы".
   У нас много печатается статей  о  том,  как  важно  наказывать  сбежавших западногерманских преступников. Есть просто специалисты  по  таким  статьям, например Лев Гинзбург. Он  пишет  (говорят,  что - для  аналогии):  какая моральная подготовка должна была быть проведена  нацистами,  чтобы  массовые убийства показались им естественными и  нравственными?  Теперь  законодатели ищут защиты в том, что не они же исполняли приговоры!  А  исполнители - в том, что не они же издавали законы!
   Как знакомо... Мы только что прочли у наших  [практических]:  "Содержание заключённых связано с исполнением приговора... Охрана не знала, кто  за  что сидит".
   Так надо было [узнать], если вы люди! Потому вы и злодеи, что не имели ни гражданского, ни человеческого взгляда на охраняемых людей. А разве не  было [инструкций] и у нацистов? А разве не было у нацистов веры, что они  спасают арийскую расу?
   Да и наши следователи не запнутся (уже не запинаются) ответить:  а  зачем же заключённые сами на себя показывали? Надо было, мол, твёрдо стоять, когда мы их пытали! А зачем же доносчики сообщали ложные факты? Ведь мы  опирались на них, как на свидетельские показания!
   Было короткое время - они забеспокоились. Уже  упомянутый  В.  Н.  Ильин (бывший ген.-лейтенант МГБ) сказал  по  поводу  Столбуновского  (следователя генерала Горбатова, тот помянул его): "Ай, ай, как  нехорошо!  Ведь  у  него теперь неприятности начались. А человек  хорошую  пенсию  получает". - Да потому за перо взялась и А. Ф. Захарова - взволновалась, что скоро за  всех возьмутся;  и  о  капитане  Лихошерстове  (!),  которого  "очернил"  Дьяков, написала горячо:  "Он  и  сейчас  капитан,  секретарь  парторганизации  (!), [трудится] на сельхозе. И представляете, как ему трудно  сейчас  [работать], когда о нём такое пишут! Идёт разговор, что Лихошерстова будут [разбирать] и [чуть ли] не привлекать!  *(26)  Да  [за  что]?!  Хорошо,  если  это  только разговор,  а  не  исключена  возможность,  что  и  додумаются.  Вот  уж  это произведёт настоящий фурор среди сотрудников МООП. Разбирать за то,  что  он [выполнял все  указания,  которые  давались  сверху?]  А  теперь  он  должен отчитываться за тех, кто давал эти указания?  Вот  это  здорово!  Стрелочник виноват!"
   Но  переполох  быстро  кончился.  Нет,  [отвечать]  никому  не  придется.
[Разбирать] не будут никого.
   Может быть, вот штаты немного кое-где сократились, - да ведь перетерпеть - и расширятся! А пока гебисты, кто еще не дослужил до пенсии или кому надо к  пенсии  добрать,  пошли  в  писатели,  в  журналисты,  в   редакторы,   в лекторы-антирелигиозники, в идеологические работники,  кто  -   в  директоры предприятий. Сменив  перчатки,  они  по-прежнему  будут  нас  вести.  Так  и надёжнее.  (А  кто  хочет  пребывать  на  пенсии - пусть  благоденствует.
Например, подполковник в  отставке  Хурденко.  Подполковник,  экий  чин! - небось, батальоном  командовал?  Нет,  в  1938-м  году  начинал  с  простого вертухая, держал кишку насильственного питания.)    А в архивных управлениях пока, не торопясь,  просматривают  и  уничтожают все лишние документы: расстрельные списки, постановления  на  ШИзо  и  БУРы, материалы лагерных следствий, доносы стукачей, лишние данные о  Практических Работниках и конвоирах. Да и в санчасти, и в бухгалтерии -   везде  найдутся лишние бумаги, лишние следы...
   ...Мы придём и молча сядем на пиру.
   Мы живые были вам не ко двору.
   А сегодня мы безмолвны и мертвы,    Но и мёртвых нас еще боитесь вы!
   (Виктория Г., колымчанка)    Заикнёмся: а что, правда, всё стрелочники да стрелочники?  А  как - со Службой Движения?  А  [повыше],  чем  вертухаи,  практические  работники  да следователи? Те, кто только  указательным  пальцем  шевелил?  Кто  только  с трибуны несколько слов...
   Еще раз, как это? - "виновники  чудовищных  злодеяний...  ни  при  каких обстоятельствах...  справедливого  возмездия...  ни  с  чем  не  сравнимы...
стремившихся уничтожить целые народы..."
   Тш-ш-ш! Тш-ш-ш! Потому-то в августе 1965 года с  трибуны  Идеологического Совещания (закрытого совещания о Направлении наших умов) и было  возглашено:
"[Пора восстановить] полезное и правильное понятие [враг народа!]"
   1.  Этот  пенсионер - не  тот  ли  Успенский,  который  отца   своего, священняка, убил - и сделал на том лагерную карьеру?
   2. Ну да, простые беспартийные, военнопленные.
   3. Еще сколько!.. Побольше ваших!
   4. Какая интеллектуальная глубина  думы!  Кстати,  не  так  уж  молча:  с непрерывными раскаяниями и просьбами помиловать.
   5. Железняк  и  меня  самого  [[помнит]]:  "прибыл  в  кандальном  этапе, выделялся склочным характером; потом был отправлен в Джезказган и сам вместе с Кузнецовым был во главе восстания"...
   6. Мы? - "только выполняли приказ", "мы не знали".
   7. Очень важное свидетельсгво!
   8. Верно, что - легион, верно. Только впопыхах не проверили по Евангелию цитату. Легион-то - [[БЕСОВ]]...
   9. На всякий случай тоже  прячется:  чорт  его  знает,  куда  еще  рванёт ветер!..
   10. "Московская правда" - 8 декабря 1962 года.
   11. "Казахстанская правда" - 6.10.64, письмо дипломата А. Гудзенко.
   12. "Казахстанская правда" - 27.8.64.
   13. "Красноярский рабочий" - 27.9.64.
   14. 25 апреля 1964 г.
   15. В. Вяткин - "Человек рождается дважды".
   16. Часть III, глава 11.
   17. Такое впечатление, что А.-Семёнов знает  быт  вольных  начальников  и места те видал, а вот быт заключённых знает плохо, то и дело у него  клюквы:
баптисты у него - "бездельничают", татарин-конвоир подкормил татарина-зэка, и [[поэтому]] решили зэки, что парень - стукач! Да не могли так решить, ибо конвой однодневен и стукачей не держит.
   18. "Тюменская правда", 13.8.64.
   19. Волгин. "Солдаты революции" - "Красноярский рабочий" - 27.9.64.
   20. М. Чарный. "Коммунисты остаются коммунистами" - "Лит.  газета" - 15.9.64.
   21. Если говорить о [[личном]] тоне этих сочинений, то наиболее умеренный тон у Шелеста - он всё-таки коснулся боком лиха (хоть  может  быть  большую часть срока и откантовался, как его герой Заборский). В его  рассказах  есть реальные черты лагеря. - Наиболее неприятный тон у Дьякова. И здесь не одна круглая котиковая шапка (в Особом лагере!) и одеколон, и  жалоба,  что  ему, видите ли, "холодно" в каптёрке личных вещей, - но явная ложь, чтобы скрыть свои лагерные удачи ("в лагере должностей не раздают, кого  куда - решает статья обвинения и срок" - но  больше  того - [[кум]]!);  при  переделке "Записок" - искажение мотивов, по которым тянулся  устроиться  в  санчасть;
задним  числом  приписывание  себе  невероятной  смелости  в  разговорах   с надзирателями, операми, и будто бы даже начальника КВЧ обозвал лгуном - и все-таки был конферансье на ближайшем концерте (так может в ногах валялся?).
   22. Вспомним А. Захарову: [[все те же и остались]]!
   23. "Литературная газета" - 5.9.64.
   24. Касюков и Мончанская. - "Человек за решёткой". "Советская Россия" - 27.8.60. - Инспирированная правительственными  кругами  статья,  положившая конец недолгой  (1955-1960)  мягкости  Архипелага.  Авторы  считают,  что  в лагерях созданы "благотворительные условия", в них "забывают  о  каре";  что "з/к не хотят знать своих  обязанностей",  "[[у  администрации  куда  меньше прав, чем у заключённых]]", (?)  Уверяют,  что  лагеря - это  "бесплатный пансионат" (почему-то не взыскивают денег за смену  белья,  за  стрижку,  за комнаты свиданий). Возмущены, что в лагерях - только  40-часовая  неделя  и даже  будто  бы  "для  заключённых  труд  не  является  обязательным"  (??).
Призывают: "к суровым  и  трудным  условиям",  чтобы  преступник  [[боялся]] тюрьмы (тяжёлый труд, жёсткие нары  без  матрацев,  запрет  вольной  одежды, "никаких ларьков с конфетками" и т. д., к отмене досрочного освобождения ("а если нарушишь режим - [[сиди  дальше]]!")  И  еще  -   чтобы  "отбыв  срок, заключённый не рассчитывал на милосердие".
   25. Чем кончилась история - так и не знаю.
   26. Она не допускает - "судить", этого и язык не выговорит.
<<< Александр Солженицын: АРХИПЕЛАГ ГУЛаг Следующая глава >>>