Архипелаг ГУЛаг
Часть шестая. Ссылка


Глава 4. Ссылка народов
   Историки могут нас поправить, но  средняя  наша  человеческая  память  не удержала ни  от  XIX-го,  ни  от  XVIII-го,  ни  от  XVII-го  века  массовой насильственной  пересылки  народов.  Были  колониальные  покорения  -   на океанских островах, в Африке, в Азии,  на  Кавказе,  победители  приобретали власть над коренным населением, но как-то не приходило в  неразвитые  головы колонизаторов  разлучить  это  население  с  его  исконной  землёю,  с   его прадедовскими домами.  Может  быть  только  вывоз  негров  для  американских плантаций даёт нам некоторое подобие и предшествие, но там  не  было  зрелой государственной системы: там лишь были отдельные  христиане-работорговцы,  в чьей груди взревела огнем  внезапно  обнажившаяся  выгода,  и  они  ринулись каждый для себя вылавливать, обманывать и покупать негров по одиночке  и  по десяткам.
   Нужно было наступить надежде цивилизованного человечества - XX  веку,  и нужно  было  на  основе  Единственно-Верного  Учения   высочайше   развиться Национальному вопросу, чтобы высший в этом вопросе специалист взял патент на поголовное искоренение народов путём их высылки в сорок восемь,  в  двадцать четыре и даже в полтора часа.
   Конечно, это  не  так  сразу  прояснилось  и  ему  Самому.  Один  раз  он неосторожно высказался даже: "Не  бывало  и  не  может  быть  случая,  чтобы кто-либо мог стать в СССР объектом  преследования  из-за  его  национального происхождения". *(1) В 20-е годы  все  эти  национальные  языки  поощрялись, Крыму так и долдонили, что он - татарский, татарский, и даже  был  арабский алфавит, и надписи все по-татарски.
   А оказалось - ошибка...
   Даже пропрессовав великую мужицкую ссылку, не сразу  мог  понять  Великий Рулевой, как это удобно  перенесётся  на  нации.  И  опыт  державного  брата Гитлера по выкорчёвыванию евреев и цыган уже был поздний, уже  после  начала второй мировой войны, а Сталин-батюшка задумался над этой проблемою раньше.
   Кроме только Мужичьей Чумы и до  самой  высылки  народов  наша  советская ссылка, хотя и ворочала кое-какими сотнями тысяч, но не шла  в  сравнение  с лагерями, не была столь славна и обильна,  чтобы  пробороздился  в  ней  ход Истории. Были [ссыльно-поселенцы] (по суду), были [административно-ссыльные] (без суда), но и те и другие - всё счётные единицы,  со  своими  фамилиями, годами рождения, статьями обвинения, фотокарточками анфас  и  в  профиль,  и только мудротерпеливые, нисколько не брезгливые  Органы  умели  из  песчинок свить верёвку, из этих разваленных семей - монолиты ссыльных районов.
   Но насколько же возвысилось и ускорилось дело ссылания, когда погнали  на высылку [спецпереселенцев!]  Два  первых  термина  были  от  царя,  этот - советский кровный. Разве  не  с  этой  приставочки  [спец]  начинаются  наши излюбленные  сокровеннейшие  слова   (спецотдел,   спецзадание,   спецсвязь, спецпаёк,   спецсанаторий)?   В    год    Великого    Перелома    обозначили спецпереселенцами "раскулаченных" - и это куда  верней,  гибче  получилось, без повода обжаловать, потому что "раскулачивали" не  одних  кулаков,  а  уж "спецпереселенец" - не выкусишь!
   И вот указал Великий Отец применять это слово к ссылаемым нациям.
   Не сразу далось и Ему открытие. Первый опыт был весьма осторожен: в  1937 году сколько-то десятков тысяч подозрительных этих корейцев - какое доверие этим  черномазым  косоглазым  перед  Халхин-Голом,  перед  лицом   японского империализма? - были тихо и  быстро,  от  трясущихся  стариков  до  блеющих младенцев, с долею  нищенского  скарба  переброшены  с  Дальнего  Востока  в Казахстан. Так быстро, что первую зиму прожили они в саманных домах без окон (где же стекол набраться!). И так тихо, что никто, кроме смежных казахов,  о том переселении не узнал, и ни один сущий язык в стране о том не пролепетал, и ни один заграничный корреспондент не пикнул.  (Вот  для  чего  вся  печать должна быть в руках пролетариата.)    Понравилось. Запомнилось. И  в  1940  году  тот  же  способ  применили  в окрестностях  колыбельного  града  Ленинграда.  Но  не  ночью   и   не   под перевешенными штыками брали ссылаемых, а называлось  это  -   "торжественные проводы" в Карело-Финскую (только что завоёванную) республику. В зените дня, под трепетанье красных флагов и под  медь  оркестров,  отправляли  осваивать новые  родные  земли  приленинградских  финнов  и  эстонцев.  Отвезя  же  их несколько поглуше (о судьбе партии в 600 человек  рассказывает  В.  А.  М.), отобрали у всех паспорта, оцепили конвоем и повезли дальше телячьим  красным эшелоном, потом баржей. С пристани назначения в  глубине  Карелии  стали  их рассылать "на укрепление колхозов".  И  торжественно  провоженные  и  вполне свободные  граждане - подчинились.  И  только  26  бунтарей,  среди   них рассказчик, ехать отказались, больше того - не  сдали  паспортов!  "[Будут жертвы!]" - предупредил их приехавший  представитель  советской  власти - Совнаркома Карело-Финской ССР. "Из пулемётов будете стрелять?" - крикнули ему. Вот неразумцы, зачем же из пулемётов?  Ведь  сидели  они  в  оцеплении, кучкой, и тут единственного ствола было бы достаточно (и  никто  б  об  этих [двадцати  шести]  финнах  поэм  не  сложил).  Но   странная   мягкотелость, нерасторопность или нераспорядительность помешала этой благорассудной  мере.
Пытались их разделить, вызывали к оперу по одному - все 26 вместе ходили по вызову. И упорная  бессмысленная  их  отвага  взяла  верх! - паспорта  им оставили и оцепление сняли. Так они удержались пасть до колхозников  или  до ссыльных. Но случай - исключительный, а масса-то паспорта сдала.
   Всё это были пробы. Лишь в июле 1941 года пришла пора  испытать  метод  в развороте: надо было автономную и, конечно, изменническую республику  Немцев Поволжья (с её столицами Энгельс и Марксштадт) выскребнуть  и  вышвырнуть  в несколько суток  куда-нибудь  подальше  на  восток.  Здесь  первый  раз  был применен в чистоте динамичный метод ссылки целых  народов,  и  насколько  же легче, и насколько же плодотворней оказалось пользоваться единым  ключом - пунктом о национальности - вместо всех  этих  следственных  дел  и  именных постановлений на каждого. И кого прихватывали  из  немцев  в  других  частях России (а подбирали  их  всех),  то  не  надо  было  местному  НКВД  высшего образования, чтоб разобраться: враг или не враг?  Раз  фамилия  немецкая - значит, хватай.
   Система была опробована, отлажена и отныне будет с  неумолимостью  цапать всякую указанную назначенную обречённую предательскую нацию,  и  каждый  раз всё проворнее: чеченов;  ингушей;  карачаевцев;  балкар;  калмыков;  курдов;
крымских татар; наконец, кавказских греков. Система тем особенно динамичная, что объявляется народу решение Отца Народов не в форме болтливого  судебного процесса, а в форме  боевой  операции  современной  мотопехоты:  вооружённые дивизии входят ночью в расположение обречённого народа и  занимают  ключевые позиции. Преступная нация просыпается и видит кольцо пулемётов  и  автоматов вокруг каждого селения. И даётся 12 часов (но это слишком много, простаивают колёса мотопехоты, и в Крыму уже - только 2 и  даже  полтора  часа),  чтобы каждый взял то, что способен унести в руках. И тут же сажается  каждый,  как арестант, ноги поджав, в кузов грузовика  (старухи,  матери  с  грудными - садись, команда была!) - и грузовики под охраной идут на  станцию  железной дороги. А там телячьи эшелоны до места. А там, может быть, - еще  (по  реке Унже крымские татары, как  раз  для  них  эти  северные  болота)  сами,  как бурлаки, потянут бечевою плоты против течения на 150-200 километров в  дикий лес (выше  Кологрива),  а  на  плотах  будут  лежать  недвижные  седобородые старики.
   Наверно, с воздуха, с высоких гор это выглядело  величественно:  зажужжал моторами единовременно весь Крымский (только что освобожденный, апрель  1944 г.) полуостров, и сотни змей-автоколонн поползли, поползли по его  прямым  и кручёным дорогам. Как раз доцветали деревья. Татарки  тащили  из  теплиц  на огороды  рассаду  сладкого  лука.  Начиналась  посадка  табака.  (И  на  том кончилась. И на много лет  потом  исчез  табак  из  Крыма.)  Автоколонны  не подходили к самым селениям, они были на  узлах  дорог,  аулы  же  оцеплялись спецотрядами. Было ведено давать  на  сборы  полтора  часа,  но  инструктора сокращали и до 40 минут - чтобы справиться пободрей, не опоздать  к  пункту сбора - и чтоб в самом  ауле  богаче  было  разбросано  для  остающейся  от спецотряда зондер-команды. Заядлые аулы,  вроде  Озенбаша  близ  Биюк-озера, приходилось начисто сжигать. Автоколонны везли татар на станции, а уже  там, в эшелонах, ждали еще и сутками, стонали,  пели  жалостные  песни  прощания.
*(2)    Стройная однообразность! - вот  преимущество  ссылать  сразу  нациями!
Никаких частных случаев! Никаких  исключений,  личных  протестов!  Все  едут покорно, потому что: и ты, и он, и я. Едут не  только  все  возрасты  и  оба пола: едут и те, кто во чреве - и они уже сосланы тем же Указом! Едут и те, кто еще не зачат: ибо суждено им быть зачатым под дланью того же Указа, и от самого дня рождения, вопреки устаревшей надоевшей статье 35-й УК ("ссылка не может применяться к лицам, моложе 16 лет"), едва только  высунув  голову  на свет - они  уже  будут  спецпереселенцы,  уже  будут  сосланы  навечно.  А совершеннолетие их, их 16-летний возраст, только тем будет ознаменован,  что они начнут ходить отмечаться в комендатуру.
   И то, что' осталось за спиною - распахнутые,  еще  неостывшие  дома,  и разворошенное  имущество,  весь  быт,  налаженный  в  десять  и  в  двадцать поколений, - тоже единообразно достаётся оперативникам карающих органов,  а что - государству, а что - соседям из более счастливых наций, и  никто  не напишет жалобы о корове, о мебели, о посуде.
   И тем последним еще  довышено  и  дотянуто  единообразие,  что  не  щадит секретный Указ ни даже членов коммунистической партии из рядов этих негодных наций. Значит, и партбилетов проверять  не  надо,  еще  одно  облегчение!  А коммунистов в новой ссылке обязать тянуть в два плеча - и всем кругом будет хорошо. *(3)    Трещину в  единообразии  давали  только  смешанные  браки  (недаром  наше социалистическое государство всегда против них). При ссылке немцев  и  потом греков таких супругов не высылали. Но очень это вносило большую  путаницу  и оставляло в местах, как  будто  очищенных,  очаги  заразы.  (Как  те  старые гречанки, которые возвращались к детям умирать.)    Куда же ссылали нации? Охотно и много - в  Казахстан,  и  тут  вместе  с обычными ссыльными они составили  добрую  половину  республики,  так  что  с успехом её можно было теперь называть  Казэкстан.  Но  не  обделены  были  и Средняя Азия, и Сибирь (множество калмыков вымерло на Енисее), Северный Урал и Север Европейской части.
   Считать или не считать ссылкою народов высылку  прибалтийцев?  Формальным условиям она не удовлетворяет: ссылали не всех подчистую, народы  как  будто остались на месте (слишком близко к Европе, а то ведь  как  хотелось!).  Как будто остались, но прорежены по первому разряду.
   Их чистить начали рано: еще в 1940 году, сразу,  как  только  вошли  туда наши  войска,  и  еще  прежде,  чем  обрадованные  эти   народы   единодушно проголосовали за вступление в Советский Союз. Изъятие началось  с  офицеров.
Надо представить себе, чем было для этих молодых  государств  их  первое  (и последнее)   поколение   собственных   офицеров:   это   были   не   чванные бароны-лоботрясы, а сама серьёзность, ответственность и энергия  нации.  Еще гимназистами в снегах под Нарвой они учились  как  неокрепшей  своей  грудью отстоять неокрепшую родину. Теперь этот сгущенный  опыт  и  энергию  срезали одним взмахом косы, это было важнейшим приготовлением к плебисциту.  Да  это испытанный был рецепт - разве не то  же  делалось  когда-то  и  в  коренном Союзе? Тихо и поспешно уничтожить тех, кто может  возглавить  сопротивление, еще тех, кто может возбуждать мыслями, речами, книгами - и как будто  народ весь на месте, а уже и нет народа. Мёртвый зуб снаружи первое  время  вполне похож на живой.
   Но в 1940-м году для Прибалтики это не ссылка была, это  были  лагеря,  а для кого-то - расстрелы в  каменных  тюремных  дворах.  И  в  1941-м  году, отступая,  хватали,  сколько  могли   людей   состоятельных,   значительных, заметных. увозили, угоняли их с собой как дорогие трофеи, а потом сбрасывали как навоз, на коченелую землю Архипелага (брали непременно  ночами,  100  кг багажа на всю семью и глав семей уже  при  посадке  отделяли  для  тюрьмы  и уничтожения). Всю войну затем (по ленинградскому радио) угрожали  Прибалтике беспощадностью и местью. В 1944-м, вернувшись,  угрозы  исполнили,  [сажали] обильно и густо. Но и это еще не была массовая народная ссылка.
   Главная  ссылка  прибалтийцев  разразилась  в  1948-м  году   (непокорные литовцы), в 1949-м (все три нации) и в 1951-м (еще раз литовцы).  В  эти  же совпадающие годы скребли  и  Западную  Украину,  и  тоже  последняя  высылка произошла там в 1951-м году.
   Кого-то готовился Генералиссимус ссылать в 1953-м году? Евреев ли?  Кроме них кого? То ли всю Правобережную Украину? Этого великого замысла мы никогда не узнаем. Я подозреваю, например, что  была  у  Сталина  неутолённая  жажда сослать всю Финляндию в прикитайские пустыни - но не удалось это ему  ни  в 1940-м, ни в 1947-м (попытка переворота Лейно). Приискал бы он  местечко  за Уралом хоть и сербам, хоть и пелопонесским грекам.
   Если бы этот Четвёртый Столп Передового  Учения  продержался  б  еще  лет десять - не узнали бы мы этнической карты  Евразии,  произошло  бы  великое Противопереселение народов.
   Сколько сослано было наций - столько и эпосов напишут когда-нибудь - о разлуке с родной землёй  и  о  сибирском  уничтожении.  Им  самим  только  и прочувствовать  всё  прожитое,  а  не  нам  пересказывать,  не  нам   дорогу перебегать.
   Но чтобы признал читатель, что та же это страна  ссылки,  уже  наведанная ему, то же грязнилище  при  том  же  Архипелаге, - проследим  немного  за высылкою прибалтов.
   Высылка  прибалтов  происходила  не  только  не  насилием  над  верховной народной волей, но исключительно в исполнение её. В каждой из трёх республик состоялось свободное постановление своего Совета Министров (в Эстонии - 25 ноября 1948 года) о высылке определённых разрядов своих соотечественников  в чужую дальнюю Сибирь - и притом  [[навечно]],  чтоб  на  родную  землю  они никогда  более  не  вернулись.  (Здесь  отчётливо  видна   и   независимость прибалтийских правительств и та крайность раздражения, до которого их довели негодные никчёмные соотечественники.) Разряды эти были вот какие:  а)  семьи уже осуждённых (мало было, что отцы доходят в лагерях, надо было всё семя их вытравить); б) зажиточные крестьяне (это  очень  ускоряло  уже  назревшую  в Прибалтике коллективизацию) и все члены их семей (рижских студентов брали  в ту же ночь, когда и их родителей с хутора); в) люди заметные и  важные  сами по себе, но проскочившие как-то гребешки 1940-го, 41-го и  44-го  годов;  г) просто враждебно настроенные, не успевшие бежать  в  Скандинавию  или  лично неприятные местным активистам семьи.
   Постановление это,  чтобы  не  нанести  ущерба  достоинству  нашей  общей большой  Родины,  и  не  доставить  радости  западным  [врагам],   не   было опубликовано в газетах, не было оглашено в республиках, да и самим ссылаемым не объявлялось при высылке,  а  лишь  по  прибытию  на  место,  в  сибирских комендатурах.
   Организация высылки  настолько  поднялась  за  минувшие  годы  от  времён корейских и даже крымско-татарских, ценный  опыт  настолько  был  обобщён  и усвоен, что счёт не шёл уже ни на сутки, ни на  часы,  а  всего  на  минуты.
Установлено и проверено было, что вполне достаточно двадцати-тридцати  минут от первого ночного стука в дверь до переступа последнего хозяйкиного каблука через родной порог - в ночную тьму и на грузовик. За эти минуты разбуженная семья успевала  одеться,  усвоить,  что  она  ссылается  навечно;  подписать бумажку об отказе от всяких имущественных претензий, собрать своих старух  и детей, собрать узелки и по команде выйти. (Никакого беспорядка с  оставшимся имуществом не было. После ухода конвоя приходили представители  Финотдела  и составляли конфискационный список, по которому имущество потом продавалось в пользу государства  через  комиссионные  магазины.  Мы  не  имеем  права  их упрекнуть, что при этом они совали что-то себе за  пазуху  или  грузили  "по левой". Это не очень было  и  нужно,  достаточно  было  еще  одну  квитанцию выписать из комиссионного, и любой представитель народной власти  мог  везти приобретённую за бесценок вещь к себе домой вполне законно.)    Что можно было за эти 20-30 минут сообразить? Как  определить  и  выбрать самое нужное? Лейтенант, ссылавший одну семью (бабушку 75 лет,  мать  50-ти, дочь  18-ти  и  сына  20-ти),  посоветовал:  "швейную   машину   обязательно возьмите!" Пойди догадайся! Этой швейной машиной только  и  кормилась  потом семья. *(4)    Впрочем, эта быстрота высылки иногда шла на пользу и  обречённым.  Вихрь!
- пронёсся и нет его. От самого лучшего веника остаются же  промётины.  Кто из женщин сумел продержаться суток трое, дома не ночевал - приходил  теперь в Финотдел, просил распечатать квартиру, и что ж? - распечатывали.  Чёрт  с тобой, живи до следующего Указа.
   В тех малых телячьих товарных вагонах, в которых полагается перевозить  8 лошадей или 32 солдата или 40 заключённых, ссылаемых таллинцев везли по 50 и больше. По спеху вагонов не оборудовали,  и  не  сразу  разрешили  прорубить дыру.  Параша - старое  ведро,  тотчас  была  переполнена,  изливалась  и заплескивала вещи. Двуногих млекопитающих,  с  первой  минуты  их  заставили забыть, что женщины и мужчины - разное суть. Полтора дня они  были  заперты без воды и без еды, умер ребёнок. (А ведь всё это  мы  уже  читали  недавно, правда? Две главы назад, 20 лет назад - а всё то  же...)  Долго  стояли  на станции Юлемисте, а снаружи бегали и стучали  в  вагоны,  спрашивали  имена, тщетно пытались передать  кому-то  продукты  и  вещи.  Но  тех  отгоняли.  А запертые голодали. А неодетых ждала Сибирь.
   В пути стали выдавать им хлеб, на некоторых станциях - супы. Путь у всех эшелонов был дальний: в Новосибирскую,  Иркутскую  область,  в  Красноярский край. В один Барабинск прибыло 52 вагона эстонцев. Четырнадцать суток  ехали до Ачинска.
   Что' поддерживать может людей в этом отчаянном пути? Та надежда,  которую приносит не вера, а ненависть: "Скоро [[им]] конец! В этом году будет война, и осенью обратно поедем".
   Никому благополучному ни в западном, ни в восточном мире  не  понять,  не разделить,  может  быть  и  не  простить  этого  тогдашнего  настроения   за решётками. Я писал уже, что и мы так верили, и мы так жаждали в те годы - в 49-м, в 50-м. В  те  годы  всхлестнулась  неправедность  этого  строя,  этих двадцатипятилетних сроков, этих  повторных  возвратов  на  Архипелаг - до некоей  высшей  взрывной,  уже  до  явности  нетерпимой,   уже   охранниками незащитимой точки. (Да скажем общо: если режим  безнравственен - свободен подданный от всяких обязательств перед ним.)  Какую  же  искалеченную  жизнь надо устроить, чтобы  тысячи  тысяч  в  камерах,  в  воронках  и  в  вагонах взмолились об истребительной атомной войне как о единственном выходе?!..
   А не плакал - никто. Ненависть сушит слёзы.
   Еще вот о чём думали в дороге эстонцы: как встретит их сибирский народ? В 40-м году сибиряки обдирали присланных прибалтов, выжимали с  них  вещи,  за шубу давали полведра  картошки.  (Да  ведь  по  тогдашней  нашей  раздетости прибалты действительно выглядели буржуями...)    Сейчас, в 49-м, наговорено было в Сибири, что  везут  к  ним  отъявленное кулачество. Но замученным и ободранным вываливали это кулачество из вагонов.
На санитарном осмотре русские сестры удивлялись,  как  эти  женщины  худы  и обтрёпаны, и тряпки чистой нет у них для ребёнка.  Приехавших  разослали  по обезлюдевшим колхозам, - и там, от начальства таясь,  носили  им  сибирские колхозницы,  чем  были  богаты:  кто  по  пол-литра  молочка,  кто   лепёшек свекольных или из очень дурной муки.
   И вот теперь - эстонки плакали.
   Но еще был, разумеется, комсомольский актив. Эти так и приняли к  сердцу, что вот приехало фашистское отребье  ("вас  всех  потопить!" - восклицали они), и еще работать  не  хотят,  неблагодарные,  для  той  страны,  которая освободила их от буржуазного рабства. Эти  комсомольцы  стали  надзирателями над ссыльными, над их работою. И еще были предупреждены: по первому выстрелу организовывать облаву.
   На станции Ачинск произошла  весёлая  путаница:  начальство  Бирилюсского района [купило] у конвоя 10 вагонов ссыльных, полтысячи человек,  для  своих колхозов на р. Чулым и проворно перекинуло их на 150 км к северу от Ачинска.
А  назначены  они  были  (но  не  знали,  конечно,  об  этом)   Саралинскому рудоуправлению в Хакассию. Те ждали своего [контингента], а  контингент  был вытрясен в колхозы, получившие в  прошлом  году  по  200  граммов  зерна  на трудодень. К этой весне не оставалось у них ни хлеба, ни картошки,  и  стоял над сёлами вой от мычавших коров, коровы как дикие кидались на  полусгнившую солому. Итак, совсем не по злобности и не по зажиму  ссыльных  выдал  колхоз новоприбывшим по одному килограмму муки на человека  в  неделю - это  был вполне достойный  аванс,  почти  равный  всему  будущему  заработку!  Ахнули эстонцы после своей Эстонии... (Правда, в посёлке Полевой  близ  них  стояли большие амбары, полные зерна: оно накоплялось там год за годом  из-за  того, что не управлялись вывозить. Но тот хлеб был уже государственный, он уже  за колхозом не числился. Мёр народ кругом, но  хлеба  из  тех  амбаров  ему  не выдавали: он был государственный. Председатель колхоза Пашков  как-то  выдал самовольно по пять килограммов на каждого еще живого колхозника - и  за  то получил лагерный срок. Хлеб тот был государственный, а дела - колхозные,  и не в этой книге их обсуждать.)    На этом Чулыме месяца три колотились эстонцы, с изумлением осваивая новый закон: [или воруй или умирай]! И уж  думали,  что  [навечно] - как  вдруг выдернули всех и погнали в Саралинский район  Хакассии  (это  хозяева  нашли свой контингент). Хакассцев самих там было неприметно, а каждый  посёлок - ссыльный, а в каждом посёлке комендатура. Всюду золотые рудники, и  бурение, и  силикоз.  (Да  обширные  пространства  были  не  столько   Хакассия   или Красноярский край, сколько трест ХакЗолото или Енисейстрой,  и  принадлежали они не райсоветам и не райкомам партии, а генералам войск МВД, секретари  же райкомов гнулись перед райкомендантами.)    Но еще не горе было тем, кого посылали просто на рудники. Горе было  тем, кого силком зачисляли в "старательские  артели".  [Старатели!] - это  так заманчиво звучит, слово поблескивает лёгкой золотой пылью. Однако,  в  нашей стране  умеют  исказить  любое  земное  понятие.  В  "артели"  эти  загоняли спецпереселенцев, ибо не смеют возражать. Их посылали  на  разработку  шахт, покинутых государством за невыгодностью. В этих шахтах не  было  уже  охраны безопасности, и постоянно лила вода, как от сильного дождя.  Там  невозможно было оправдать свой труд и заработать  сносно;  просто  эти  умирающие  люди посылались  вылизывать  остатки  золота,  которое  государству   было   жаль покинуть.  Артели  подчинялись  "старательскому   сектору"   рудоуправления, которое знало только - спустить план и  спросить  план,  и  никаких  других обязанностей.   "Свобода"   артелей   была   не   от   государства,   а   от государственного законодательства: им не положен был оплачиваемый отпуск, не обязательно  воскресенье  (как  уже  полным  зэкам),   мог   быть   объявлен "стахановский  месячник"  безо   всяких   воскресений.   А   государственное оставалось: за невыход на работу - суд. Раз в два  месяца  к  ним  приезжал нарсуд  и  многих  осуждал  к  25%  принудработ,  причин   всегда   хватало.
Зарабатывали  эти  "старатели"  в  [месяц]  3-4  "золотых"  рубля   (150-200 сталинских).
   На  некоторых  рудниках  под  Копьёвым  ссыльные  получали  зарплату   не деньгами, а [бонами]: в  самом  деле,  зачем  им  общесоюзные  деньги,  если передвигаться они всё равно не могут, а в рудничной лавке им продадут  и  за боны?
   В этой книге  уже  развёрнуто  было  подробное  сравнение  заключённых  с крепостными крестьянами. Вспомним, однако,  из  истории  России,  что  самым тяжким было крепостное состояние  не  крестьян,  а  заводских  рабочих.  Эти [боны] для покупки только  в  рудничной  лавке  надвигают  на  нас  наплывом алтайские прииски и заводы. Их  приписное  население  в  XVIII  и  XIX  веке совершало нарочно преступления, чтобы только  попасть  на  каторгу  и  вести [более лёгкую жизнь]. На алтайских золотых приисках и в конце прошлого  века "рабочие не имели права  отказаться  от  работы  даже  в  воскресенье"  (!), платили  штрафы  (сравни  принудработы),  и   еще   там   были   лавочки   с недоброкачественными продуктами, спаиванием и обвесом. "Эти  лавочки,  а  не плохо   поставленная   золотодобыча   были   главным   источником   доходов"
золотопромышленников *(5), или, читай - треста.
   Да что это уж так всё неоригинально на Архипелаге?..
   В 1952 году маленькая хрупкая X. С. не пошла в сильный  мороз  на  работу потому, что у нее не было валенок.  За  это  начальник  деревообрабатывающей артели отправил её на 3 месяца на лесоповал - без валенок же. - Она  же  в месяцы перед родами просила дать ей легче работу, не брёвна подтаскивать, ей ответили: не хочешь - увольняйся. А тёмная  врачиха  на  месяц  ошиблась  в сроках её беременности и отпустила в декретный за два-три дня до родов. Там, в тайге МВД, много не поспоришь.
   Но и это всё еще не было подлинным провалом жизни. Провал жизни  узнавали только те спецпереселенцы, кого посылали в колхозы. Спорят некоторые  теперь (и не вздорно): вообще колхоз легче ли лагеря?  Ответим:  а  если  колхоз  и лагерь - да соединить вместе? Вот это и было  положение  спецпереселенца  в колхозе. От колхоза то, что пайки нет - только в  посевную  дают  семисотку хлеба, и то из зерна полусгнившего, с песком, земляного цвета (должно  быть, в амбарах полы подметали). От  лагеря  то,  что  сажают  в  КПЗ:  пожалуется бригадир на своего ссыльного бригадника в правление, а  правление  звонит  в комендатуру, а комендатура сажает. А уж  от  кого  заработки - концов  не сведёшь: за первый год работы в колхозе получила Мария Сумберг на  трудодень [по двадцати граммов] зерна (птичка Божья при дороге напрыгает больше!) и по 15 сталинских копеек (хрущёвских--полторы). За заработок целого  [года]  они купила себе... алюминиевый таз.
   Так на что' ж они жили?! А - на посылки из  Прибалтики.  Ведь  народ  их сослали - не весь.
   А кто ж калмыкам посылки присылал? Крымским татарам?..
   Пройдите по могилам, спросите.
   Всё тем же ли решением родного прибалтийского  Совета  Министров  или  уж сибирской принципиальностью, применялось к прибалтийским спецпереселенцам до 1953 года, пока Отца не стало, спецуказание: никаких работ,  кроме  тяжёлых!
только кайло, лопата и пила! "[Вы здесь должны научиться стать  людьми!]"  И если производство ставило кого выше, комендатура вмешивалась и сама  снимала [на общие]. Даже не разрешали спецпереселенцам копать садовую землю при доме отдыха рудоуправления - чтоб не оскорбить стахановцев, отдыхающих там. Даже с поста телятницы комендант согнал М. Сумберг: "вас  не  на  дачу  прислали, идите сено метать!" Еле-еле отбил её председатель. (Она спасла ему телят  от бруцеллёза. Она полюбила сибирскую скотину, находя её добрее эстонской, и не привыкшие к ласке коровы лизали ей руки.)    Вот понадобилось срочно грузить  зерно  на  баржу - и  спецпереселенцы бесплатно и безнаградно работают 36 часов подряд (р. Чулым). За эти  полтора суток - два перерыва на еду по 20 минут и один раз отдых 3 часа. "Не будете --   сошлём   дальше   на   север!"    Упал    старик    под    мешком   - комсомольцы-надсмотрщики пинают его ногами.
   Отметка - еженедельно. До комендатуры - несколько  километров?  старухе - 80 лет?  Берите  лошадь  и  привозите! - При  каждой  отметке  каждому напоминается: побег - 20 лет каторжных работ.
   Рядом - комната оперуполномоченного. И туда вызывают. Там поманят лучшей работой. И угрозят выслать дочь единственную - за Полярный Круг,  от  семьи отдельно.
   А - чего они не могут? На  каком  чуре  когда  их  рука  останавливалась совестью?..
   Вот  задания:  следить  за  такими-то.  Собирать  материалы  для  посадки такого-то.
   При входе в избу любого комендантского сержанта все спецпереселенцы, даже пожилые женщины, должны встать и не садиться без разрешения.
   ... Да не понял ли нас читатель  так,  что  спецпереселенцы  были  лишены гражданских прав?..
   О, нет, нет! Все гражданские права за ними полностью сохранялись!  У  них не отбирались паспорта. Они не были  лишены  участия  во  всеобщем,  равном, тайном и прямом голосовании. Этот миг  высокий,  светлый  -   из  нескольких кандидатов вычеркнуть всех, кроме своего избранника -   за  ними  был  свято сохранён. И подписываться на  заём  им  тоже  не  было  запрещено  (вспомним мучения коммуниста Дьякова в лагере!). Когда [вольные] колхозники,  бурча  и отбраниваясь, еле давали по 50 рублей, с эстонцев выжимали по  400:  "Вы - богатые. Кто не подпишется - не будем посылок передавать. Сошлём еще дальше на север."
   И - сошлют, а почему бы нет?..
   О, как томительно! Опять и опять одно и то же. Да ведь кажется, эту часть мы начали с чего-то нового: не лагерь, но ссылка. Да ведь кажется эту  главу мы начали с чего-то свежего: не адм. ссыльные, но спецпереселенцы.
   А пришло всё к тому ж.
   И надо ли, и сколько надо теперь еще, и еще, и еще рассказывать о других, об иных, об инаких ссыльных районах? Не о тех местах? Не о тех годах? Нациях не тех.
   А кех же?..
   Впереслойку расселённые, друг другу хорошо видимые, выявляли  нации  свои черты, образ жизни, вкусы, склонности.
   Среди  всех  отменно  трудолюбивы  были  немцы.  Всех  бесповоротнее  они отрубили свою прошлую жизнь (да и что за родина у них была на Волге  или  на Маныче?). Как когда-то  в  щедроносные  екатерининские  наделы,  так  теперь вросли они в бесплодные суровые сталинские, отдались  новой  ссыльной  земле как своей окончательной. Они стали устраиваться не до первой амнистии, не до первой царской милости, а - навсегда. Сосланные  в  41-м  году  наголе,  но рачительные и неутомимые, они не упали духом, а принялись  и  здесь  так  же методично, разумно трудиться. Где на земле такая пустыня, которую  немцы  не могли бы превратить в цветущий край? Не зря говорили в прежней России: немец что верба, куда ни ткни, тут и принялся. На шахтах ли, в МТС, в совхозах  не могли начальники нахвалиться немцами - лучших работников у них не  было.  К 50-м годам у немцев были - среди остальных ссыльных, а часто и  местных - самые прочные,  просторные  и  чистые  дома;  самые  крупные  свиньи;  самые молочные коровы. А дочери их росли завидными невестами не только по достатку родителей, но - среди распущенности  прилагерного  мира  -   по  чистоте  и строгости нравов.
   Горячо схватились за работу и греки.  Мечты  о  Кубани  они,  правда,  не оставляли, но и здесь спины не щадили. Жили они поскученнее, чем  немцы,  но по огородам и по коровам нагнали  их  быстро.  На  казахстанских  базарчиках лучший творог, и масло, и овощи были у греков.
   В Казахстане еще больше преуспели  корейцы - но  они  были  и  сосланы раньше, а к 50-м годам уже  порядочно  раскрепощены:  уже  не  [отмечались], свободно ездили из области в область  и  только  за  пределы  республики  не могли. Они преуспевали не в достатке дворов и домов (и те и  другие  были  у них неуютны и даже первобытны, пока молодёжь не перешла на европейский лад).
Но, очень  способные  к  учению,  они  быстро  заполнили  учебные  заведения Казахстана (уже в годы войны им не мешали в этом)  и  стали  главным  клином образованного слоя республики.
   Другие нации, тая мечту возврата, раздваивались  в  своих  намерениях,  в своей жизни. Однако, в общем подчинились  режиму  и  не  доставляли  больших забот комендантской власти.
   Калмыки - не стояли, вымирали тоскливо. (Впрочем, я их не наблюдал).
   Но была одна нация, которая совсем не поддалась психологии покорности - не одиночки, не бунтари, а вся нация целиком. Это - чечены.
   Мы уже видели, как они относились к лагерным беглецам. Как одни  они  изо всей джезказганской ссылки пытались поддержать кенгирское восстание.
   Я бы сказал, что изо всех спецпереселенцев единственные  чечены  проявили себя [[зэками]] по духу. После того как их однажды предательски  сдёрнули  с места, они уже больше ни во что не  верили.  Они  построили  себе  сакли - низкие, тёмные, жалкие, такие, что хоть пинком ноги их, кажется, разваливай.
И такое же было всё их ссыльное хозяйство - на один этот день, этот  месяц, этот год, безо всякого  скопа,  запаса,  дальнего  умысла.  Они  ели,  пили, молодые еще и одевались. Проходили годы - и так же ничего у  них  не  было, как и в начале. Никакие чечены нигде не  пытались  угодить  или  понравиться начальству - но всегда горды перед ним и даже открыто  враждебны.  Презирая законы всеобуча и те школьные государственные науки, они не пускали в  школу своих девочек, чтобы не испортить там, да и мальчиков не всех. Женщин  своих они не посылали в колхоз. И сами на колхозных полях не горбили. Больше всего они старались устроиться шофёрами: ухаживать за мотором - не унизительно, в постоянном движении  автомобиля  они  находили  насыщение  своей  джигитской страсти, в шофёрских возможностях - своей страсти воровской.  Впрочем,  эту последнюю страсть они удовлетворяли и непосредственно. Они принесли в мирный честный дремавший Казахстан понятие: "украли", "обчистили". Они могли угнать скот, обворовать дом, а иногда и просто отнять силою. Местных жителей и  тех ссыльных, что так легко подчинились начальству, они расценивали почти как ту же породу. Они уважали только бунтарей.
   И вот диво - все их боялись. Никто  не  мог  помешать  им  так  жить.  И власть, уже тридцать лет владевшая  этой  страной,  не  могла  их  заставить уважать свои законы.
   Как же это получилось? Вот  случай,  в  котором,  может  быть,  собралось объяснение. В Кок-Терекской школе учился при мне в  9-м  классе  юноша-чечен Абдул Худаев. Он не вызывал тёплых чувств да и не старался их  вызвать,  как бы опасался унизиться до того, чтобы быть  приятным,  а  всегда  подчёркнуто сух, очень горд да и жесток. Но нельзя было не оценить его ясный  отчётливый ум. В математике, в физике он никогда не останавливался на том  уровне,  что его товарищи, а всегда шёл вглубь и задавал вопросы, идущие  от  неутомимого поиска сути. Как и все дети поселенцев, он неизбежно охвачен был в школе так называемой [общественностью], то есть сперва пионерской организацией,  потом комсомольской, учкомами, стенгазетами, воспитанием, беседами - той духовной платой за обучение, которую так нехотя платили чечены.
   Жил Абдул со старухой-матерью. Никого из близких родственников у  них  не уцелело, еще существовал только старший брат Абдула, давно изблатнённый,  не первый раз уже в лагере за воровство и убийство,  но  всякий  раз  ускоренно выходя оттуда то по амнистии, то по зачётам.  Как-то  однажды  явился  он  в Кок-Терек, два дня пил без просыпу, повздорил с  каким-то  местным  чеченом, схватил нож и бросился за ним.  Дорогу  ему  загородила  посторонняя  старая чеченка: она разбросила руки, чтоб  он  остановился.  Если  бы  он  следовал чеченскому закону, он должен был бросить нож и прекратить преследование.  Но он был уже не столько  чечен,  сколько  вор - взмахнул  ножом  и  зарезал неповинную старуху. Тут вступило ему  в  пьяную  голову,  что  ждёт  его  по чеченскому закону. Он бросился в МВД, открылся  в  убийстве,  и  его  охотно посадили в тюрьму.
   Он-то спрятался, но остался его младший брат Абдул, его мать и  еще  один старый чечен из их рода, дядька Абдулу. Весть об убийстве облетела мгновенно чеченский край  Кок-Терека - и  все  трое  оставшихся  из  рода  Худаевых собрались в свой дом, запаслись едой, водой, заложили  окно,  забили  дверь, спрятались как в крепости. Чечены из рода убитой женщины теперь должны  были кому-то из рода Худаевых отомстить. Пока не прольётся кровь Худаевых  за  их кровь - они не были достойны звания людей.
   И началась осада дома Худаевых. Абдул не ходил в школу - весь  Кок-Терек и  вся  школа  знала,  почему.  Старшекласснику  нашей  школы,  комсомольцу, отличнику, каждую минуту грозила смерть от ножа - вот, может быть,  сейчас, когда по звонку рассаживаются за  парты,  или  сейчас,  когда  преподаватель литературы толкует о социалистическом гуманизме. Все знали, все  помнили  об этом, на переменах только об этом разговаривали - и все потупили глаза.  Ни партийная, ни комсомольская организация школы, ни завучи,  ни  директор,  ни РайОНО - никто не пошёл спасать Худаева, никто даже не  приблизился  к  его осажденному дому в гудевшем, как улей, чеченском краю. Да если б только они!
- но перед дыханием кровной мести также трусливо замерли до сих  пор  такие грозные для нас и райком партии, и  райисполком,  и  МВД  с  комендатурой  и милицией за своими глинобитными стенами. Дохнул варварский  дикий  старинный закон - и сразу оказалось, что никакой советской власти в  Кок-Тереке  нет.
Не очень-то простиралась её длань и из областного центра  Джамбула,  ибо  за три дня и оттуда не прилетел самолёт с войсками  и  не  поступило  ни  одной решительной инструкции, кроме приказа оборонять тюрьму наличными силами.
   Так выяснилось для чечен и для всех нас - что' есть сила на земле и что'
мираж.
   И только чеченские старики проявили разум! Они  пошли  в  МВД  раз - и просили отдать им старшего Худаева для расправы. МВД с опаской отказало. Они пришли в МВД второй раз - и  просили  устроить  гласный  суд  и  при  них расстрелять Худаева. Тогда, обещали они, кровная месть с Худаевых снимается.
Нельзя было придумать более  рассудительного  компромисса.  Но  как  это - гласный суд? но как это - заведомо обещанная и публичная казнь? Ведь он  же - не политические он - вор, он - социально-близкий. Можно попирать  права Пятьдесят Восьмой, но - не многократного  убийцы.  Запросили  [область] - пришёл отказ.  "Тогда  через  час  убьют  младшего  Худаева!" - объясняли старики. Чины МВД пожимали плечами: это не могло их касаться.  Преступление, еще не совершенное, не могло ими рассматриваться.
   И  всё-таки  какое-то  веяние  XX  века  коснулось...  не  МВД,  нет, - зачерствелых старых чеченских сердец! Они всё-таки не  велели  мстителям - мстить! Они послали  телеграмму  в  Алма-Ату.  Оттуда  спешно  приехали  еще какие-то старики, самые уважаемые во всём народе. Собрали  совет  старейших.
Старшего Худаева прокляли и приговорили к смерти,  где  б  на  земле  он  ни встретился чеченскому ножу. Остальных Худаевых вызвали и  сказали:  "Ходите.
Вас не тронут".
   И Абдул взял книжки и пошёл в школу. И с лицемерными  улыбками  встретили его там парторг и комсорг.  И  на  ближайших  беседах  и  уроках  ему  опять напевали о коммунистическом сознании, не вспоминая досадного  инцидента.  Ни мускул не вздрагивал на истемневшем лице Абдула. Еще раз он понял, что' есть главная сила на земле: [[кровная месть]].
   Мы, европейцы, у себя в книгах и в  школах  читаем  и  произносим  только высокомерные слова презрения к этому дикому  закону,  к  этой  бессмысленной жестокой резне. Но резня эта, кажется, не так бессмысленна: она не пресекает горских наций, а укрепляет их. Не так много жертв падает по  закону  кровной мести - но каким страхом веет на всё  окружающее!  Помня  об  этом  законе, какой горец решится оскорбить другого [[просто так]], как оскорбляем мы друг друга по пьянке, по распущенности, по капризу? И тем более какой [не]  чечен решится связаться с чеченом - сказать, что он - вор? или что он груб?  или что он лезет без очереди? Ведь в ответ может быть не слово, не ругательство, а удар ножа в бок! И даже если  ты  схватишь  нож  (но  его  нет  при  тебе, цивилизованный), ты не ответишь ударом на удар: ведь  падёт  под  ножом  вся твоя  семья!  Чечены  идут  по  казахской  земле  с   нагловатыми   глазами, расталкивая плечами - и "хозяева  страны"  и  нехозяева,  все  расступаются почтительно. Кровная месть излучает поле страха - и  тем  укрепляет  свою маленькую горскую нацию.
   "Бей своих, чтоб чужие боялись!" Предки горцев в древнем далеке не  могли найти лучшего обруча.
   А что предложило им социалистическое государство?
   1. Сталин. Сочинения. М., 1951 г. - т. 13, стр. 258.
   2. В 60-х гг.  XIX  в.  помещики  и  администрация  Таврической  губернии ходатайствовали о полном выселении крымских татар  в  Турцию;  Александр  II отказал. В 1943 г. о том же ходатайствовал гауляйтер Крыма; Гитлер отказал.
   3. Конечно, всех изворотов не предусмотреть и Мудрому Кормчему. В  1929-м изгоняли из Крыма татарских князей и высоких особ. Это делали мягче,  чем  в России: их не арестовывали, они сами уезжа.ти в Среднюю  Азию.  Здесь  среди родственного   мусульманского   населения    они    постепенно    прижились, благоустроились. И вот через 15 лет  туда  же  привезли  под  гребенку  всех трудящихся  татар!  Старые  знакомые  встретились.  Только  трудящиеся  были изменниками и ссыльными, а бывшие князья занимали прочные посты в  советском аппарате, многие - в партии.
   4. Эти конвоиры - как и что понимали в своих  действиях?  Марию  Сумберг ссылал сибирский солдат с р. Чулым. Вскоре он демобилизовался, приехал домой - и там увидел ее и осклабился вполне радостно и душевно: "тётя! Вы - меня помните?.."
   5. Семенов Тян-Шанский. "Россия". Том XVI.
<<< Александр Солженицын: АРХИПЕЛАГ ГУЛаг Следующая глава >>>