Архипелаг ГУЛаг
Часть пятая. Каторга


Глава 10. Когда в зоне пылает земля
   Нет, не тому приходится удивляться, что мятежей и  восстаний  не  было  в лагерях, а тому, что они всё-таки [были].
   Как  всё  нежелательное  в  нашей  истории,   то   есть,   три   четверти истинно-происходившего, и мятежи эти так аккуратно вырезаны, швом  обшиты  и зализаны, участники их уничтожены, дальние свидетели  перепуганы,  донесения подавителей  сожжены  или  скрыты  за  двадцатью  стенками  сейфов, - что восстания эти уже сейчас обратились в миф, когда прошло от одних  пятнадцать лет, от других только десять. (Удивляться ли,  что  говорят:  ни  Христа  не было, ни Будды, ни Магомета. Там - тысячелетия...)    Когда это не будет уже никого из  живущих  волновать,  историки  допущены будут к остаткам бумаг, археологи копнут где-то  лопатой,  что-то  сожгут  в лаборатории - и прояснятся даты, места, контуры этих  восстаний  и  фамилии главарей.
   Тут будут и самые ранние вспышки, вроде ретюнинской - в январе 1942 года на командировке Ош-Курье близ Усть-Усы. Говорят, Ретюнин был  вольнонаёмный, чуть ли не начальник этой командировки. Он кликнул клич Пятьдесят Восьмой  и социально-вредным (7-35), собрал пару  сотен  добровольцев,  они  разоружили конвой из бытовиков-самоохранников и с лошадьми ушли в леса, партизанить. Их перебили постепенно. Еще весной 1945-го сажали по "ретюнинскому делу" совсем и непричастных.
   Может быть, в то время узнаем мы - нет,  уже  не  мы  -   о  легендарном восстании 1948 года на 501-й стройке - на  строительстве  железной  дороги Сивая Маска - Салехард. Легендарно оно потому, что  все  в  лагерях  о  нём шепчут и никто толком не знает. Легендарно потому, что вспыхнуло не в Особых лагерях, где к этому сложилось настроение и почва, - а  в  ИТЛовских,  где люди разъединены стукачами, раздавлены блатными, где оплёвано даже право  их быть [политическими], и  где  далее  в  голову  не  могло  поместиться,  что возможен мятеж заключённых.
   По слухам всё сделали бывшие (недавние!) военные. Это  иначе  и  быть  не могло. Без них Пятьдесят Восьмая была обескровленное обезверенное стадо.  Но эти ребята (почти никому не старше тридцати), офицеры и солдаты нашей боевой армии; и они же, но в виде бывших военнопленных; и еще из тех  военнопленных - побывавшие у Власова, или  Краснова,  или  в  национальных  отрядах;  там воевавшие друг против друга, а здесь соединённые общим гнётом; эта молодёжь, прошедшая все фронты мировой войны, отлично владеющая современным стрелковым боем, маскировкой и снятием дозоров, - эта молодёжь, где не была разбросана по одному, сохранила еще к 1948 году всю инерцию войны и веру в себя,  в  её груди не вмещалось, почему такие ребята,  целые  батальоны,  должны  покорно умирать? Даже побег  был  для  них  жалкой  полумерой,  почти  дезертирством одиночек, вместо того, чтобы совместно принять бой.
   Всё задумано было и началось в какой-то бригаде. Говорят,  что  во  главе был  бывший  полковник  Воронин  (или  Воронов),  одноглазый.  Еще  называют старшего лейтенанта  бронетанковых  войск  Сакуренко.  Бригада  убила  своих конвоиров (конвоиры в  то  время,  как  раз  наоборот,  не  были  настоящими солдатами, а - запасники,  резервисты).  Затем  пошли  освободили  другую бригаду, третью. Напали на посёлок охраны и на свой лагерь  извне - сняли часовых с вышек и раскрыли зону. (Тут сразу произошёл  обязательный  раскол:
ворота были раскрыты, но  большею  частью  зэки  не  шли  в  них.  Тут  были краткосрочники,  которым  не  было   расчёта   бунтовать.   Здесь   были   и десятилетники, и даже пятнадцатилетники по указам "семь восьмых"  и  "четыре шестых", но им не было расчёта получать 58-ю статью. Тут  была  и  Пятьдесят Восьмая, но такая, что предпочитала верноподданно умереть на коленях, только бы не стоя. А те, кто вываливали через ворота,  совсем  не  обязательно  шли помогать восставшим: охотно бежали за зону и блатные, чтобы грабить  вольные посёлки.)    Вооружившись теперь за счёт охраны  (похороненной  потом  на  кладбище  в Кочмасе), повстанцы пошли и взяли  соседний  лагпункт.  Соединёнными  силами решили идти на город Воркуту! - до него оставалось  60  километров.  Но  не тут-то было! Парашютисты высадились десантом и отгородили от них Воркуту.  А расстреливали и разгоняли восставших штурмовики на бреющем полёте.
   Потом судили, еще расстреливали, давали сроки по  25  и  по  10.  (Заодно "освежали" сроки и многим тем, кто не  ходил  на  операцию,  а  оставался  в зоне.)    Военная  безнадёжность  их  восстания  очевидна.  Но  кто   скажет,   что [надёжнее] было медленно доходить и умирать?
   Вскоре  затем  создались  Особлаги,  большую  часть   Пятьдесят   Восьмой отгребли. И что же?
   В 1949 году в Берлаге, в лаготделении Нижний  Атурях,  началось  примерно так же: разоружили конвоиров; взяли 6-8 автоматов; напали извне  на  лагерь, сбили охрану, перерезали телефоны; открыли лагерь.  Теперь-то  уж  в  лагере были только люди с номерами, заклейменные, обречённые, не имеющие надежды. И что же? Зэки в ворота не пошли...
   Те, кто всё начал, и терять им было уже нечего, превратили мятеж в побег:
направились группкой в  сторону  Мылги.  На  Эльгене-Тоскане  им  преградили дорогу войска и танкетки (операцией командовал генерал Семёнов).
   Все они были убиты. *(1)    Спрашивает загадка: что быстрей всего на свете? И отвечает: мысль!
   Так и не так. Она и медленна бывает, мысль, ох как медленна!  Затруднённо и поздно человек, люди, общество осознают то, что произошло с ними. Истинное положение своё.
   Сгоняя Пятьдесят Восьмую в Особые лагеря, Сталин почти  забавлялся  своей силой. И без того они содержались у него как нельзя надёжней, - а  он  сам себя вздумал перехитрить - еще  лучше  сделать.  Он  думал - так  будет страшней. А вышло наоборот.
   Вся  система  подавления,  разработанная  при  нём,  была   основана   на [разъединении] недовольных; на том, чтоб  они  не  взглянули  друг  другу  в глаза, не сосчитались - сколько их; на том, чтобы  внушить  всем,  и  самим недовольным,  что  никаких  недовольных  нет,  что  есть  только   отдельные злобствующие обречённые одиночки с пустотой в душе.
   Но в Особых лагерях недовольные  встретились  многотысячными  массами.  И сосчитались. И разобрались, что в душе у них отнюдь  не  пустота,  а  высшие представления о жизни,  чем  у  тюремщиков;  чем  у  их  предателей;  чем  у теоретиков, объясняющих, почему им [надо] гнить в лагере.
   Сперва такая новизна  Особлага  почти  никому  не  была  заметна.  Внешне тянулось так, будто это  продолжение  ИТЛ.  Только  быстро  скисли  блатные, столпы лагерного режима и начальства. Но как будто жестокость надзирателей и увеличенная площадь БУРа восполняли эту потерю.
   Однако вот что: скисли блатные - в лагере не стало воровства. В тумбочке оказалось можно оставить пайку. На ночь ботинки можно не класть под  голову, можно бросить их на пол - и утром они будут  там.  Можно  кисет  с  табаком оставить на ночь в тумбочке, не тереть его ночь в кармане под боком.
   Кажется, это мелочи? Нет, огромно! Не  стало  воровства - и  люди  без подозрения и с симпатией посмотрели на своих соседей.  Слушайте,  ребята,  а может мы правда того... [политические?]..
   А если политические - так можно немного повольней и  говорить - между двумя вагонками и у бригадного костра.  Ну,  оглянуться,  конечно,  кто  тут рядом. Да в конце концов чёрт с ним, пусть наматывают, четвертная уже  есть, куда еще мотать?
   Начинает отмирать и вся прежняя лагерная психология: умри ты сегодня, а я завтра; всё  равно  никогда  справедливости  не  добьёшься;  так  было,  так будет... А почему - не добьёшься?.. А почему - "будет"?..
   Начинаются в бригаде тихие разговоры не о пайке совсем, не о  каше,  а  о таких делах, что и на воле не услышишь - и всё вольней! и  всё  вольней!  и всё вольней! - и  бригадир  вдруг  теряет  ощущение  всезначимости  своего кулака. У одних бригадиров кулак совсем перестает подниматься, у  других - реже,  легче.  Бригадир  и  сам,  не  возвышаясь,  присаживается  послушать, потолковать. И бригадники начинают смотреть на него как на товарища - тоже ведь [наш].
   Бригадиры приходят в ППЧ, в бухгалтерию, и по десяткам мелких вопросов - кому срезать, не  срезать  пайку,  кого  куда  отчислить  -   придурки  тоже воспринимают  от  них  этот   новый   воздух,   это   облачко   серьёзности, ответственности, нового какого-то смысла.
   И придуркам, пока еще далеко не всем, это передаётся. Они  ехали  сюда  с таким жадным желанием захватить посты, и вот захватили их, и отчего бы им не жить так же хорошо, как в ИТЛ:  запираться  в  кабинке,  жарить  картошку  с салом, жить между собой, отделясь  от  работяг?  Нет!  Оказывается,  не  это главное.  Как,  а  что  же  главное?..   Становится   неприличным   хвастать кровопийством, как было в ИТЛ, хвастать тем, что живёшь за  счёт  других.  И придурки находят себе друзей  среди  работяг  и,  расстелив  на  земле  свои новенькие  телогрейки  рядом  с  их  чумазыми,  охотно  пролёживают  с  ними воскресенья в беседах.
   И главное деление людей оказывается не такое  грубое,  как  было  в  ИТЛ:
придурки - работяги, бытовики - Пятьдесят Восьмая, а сложней и  интересней гораздо: землячества, религиозные группы, люди бывалые, люди учёные.
   Начальство еще нескоро-нескоро что-то поймёт и заметит. А  нарядчики  уже не носят дрынов и даже не рычат, как раньше.  Они  [дружески]  обращаются  к бригадирам: на развод, мол, пора, Комов.  (Не  то,  чтоб  [душу]  нарядчиков проняло, а - что-то беспокоющее в воздухе новое.)    Но всё это [медленно]. Месяцы, месяцы и месяцы уходят  на  эти  перемены.
Эти перемены медленнее сезонных. Они затрагивают не всех бригадиров, не всех придурков - лишь тех, у  кого  под  спудом  и  пеплом  сохранились  остатки совести и братства. А кому нравится  остаться  сволочью  -   вполне  успешно остаётся  ею.  Настоящего  сдвига  сознания - сдвига  трясением,   сдвига героического - еще нет.  И  по-прежнему  лагерь  пребывает  лагерем,  и  мы угнетены и беспомощны, и разве то остаётся  нам,  что  лезть  вон  туда  под проволоку и бежать в степь, а нас бы поливали автоматами и травили собаками.
   Смелая мысль, отчаянная мысль, мысль-ступень: а как сделать, чтоб [не  мы от них] бежали, а [они] бы побежали [от нас]?
   Довольно только [задать] этот  вопрос,  скольким-то  людям  додуматься  и задать, скольким-то выслушать - и окончилась  в  лагере  эпоха  побегов.  И началась - эпоха мятежей.
   Но начать её - как? С чего её начинать? Мы же скованы,  мы  же  оплетены щупальцами, мы лишены свободы движения - с чего начинать?
   Далеко не просто в жизни - самое простое. Кажется, и в ИТЛ  додумывались некоторые, что стукачей  надо  убивать.  Даже  и  там  подстраивали  иногда:
скатится со штабеля бревно и в полую воду собьет стукача. Так не трудно бы и здесь догадаться - с каких именно щупалец надо начинать рубить.  Как  будто все это понимали. И никто не понимал.
   Вдруг - самоубийство. В  режимке - "барак  два"  нашли  повесившегося одного. (Все стадии процесса я начинаю излагать по Экибастузу. Но вот что: в других Особлагах все стадиии были [те же]!) Большого  горя  начальству  нет, сняли с петли, отвезли на свалку.
   А по бригаде слушок: это ведь - стукач был. Не  сам  он  повесился.  Его [повесили].
   Назидание.
   Много в лагере подлецов, но всех  сытее,  грубее,  наглее - заведующий столовой  Тимофей  С...*(2)  Его  гвардия - мордатые  сытые  повара,  еще прикармливает он челядь палачей-дневальных. Он сам и эта челядь  бьют  зэков кулаками и палками. И между прочим как-то, совсем несправедливо,  ударил  он маленького чернявого "пацана". Да он и замечать не привык, кого он  бьёт.  А пацан этот, по-особлаговски, по-нынешнему - уже  не  просто  пацан,  а - мусульманин. А мусульман в лагере довольно.  Это  не  блатные  какие-нибудь.
Перед закатом можно видеть, как в западной части зоны (в ИТЛ бы смеялись,  у нас - нет) они молятся, вскидывая руки или лбом прижимаясь к земле.  У  них есть старшие, в новом воздухе какой-то есть  и  совет.  И  вот  их  решение:
мстить!
   Рано  утром  в  воскресенье  пострадавший  и   с   ним   взрослый   ингуш проскальзывают в барак придурков, когда  те  все  еще  нежатся  в  постелях, входят в комнату, где С..., и в два ножа быстро режут шестипудового.
   Но как это всё еще незрело! - они не пытаются  скрыть  своих  лиц  и  не пытаются убежать. Прямо от трупа,  с  окровавленными  ножами,  спокойные  от исполненного долга, они идут в надзирательскую и сдаются. Их будут судить.
   Это всё - поиски наощупь. Это всё еще, может быть, могло случиться  и  в ИТЛ. Но гражданская мысль работает дальше: не это ли и есть  главное  звено, через которое надо рвать цепь?
   "Убей стукача!" - вот оно, звено! Нож в грудь  стукача!  Делать  ножи  и резать стукачей - вот оно!
   Сейчас, когда я пишу эту главу, ряды гуманных книг нависают надо  мной  с настенных полок  и  тускло-посверкивающими  неновыми  корешками  укоризненно мерцают, как звёзды сквозь облака: ничего в мире нельзя добиваться насилием!
Взявши меч, нож, винтовку - мы  быстро  сравняемся  с  нашими  палачами  и насильниками. И не будет конца...
   Не будет конца... Здесь, за столом, в тепле и в чисте, я  с  этим  вполне согласен.
   Но надо получить двадцать пять лет ни  за  что,  надеть  на  себя  четыре номера, руки держать всегда назад, утром и вечером обыскиваться,  изнемогать в работе, быть таскаемым в БУР  по  доносам,  безвозвратно  затаптываться  в землю - чтобы оттуда, из ямы этой, все речи великих  гуманистов  показались бы болтовнёю сытых вольняшек.
   Не будет конца!.. - да [начало] будет? Просвет ли будет  в  нашей  жизни или нет?
   Заключил же подгнётный народ: [благостью лихость не изоймешь].
   Стукачи - тоже люди?.. Надзиратели ходят  по  баракам  и  объявляют  для нашего устрашения приказ по всему Песчаному лагерю: на каком-то  из  женских лагпунктов  две  девушки  (по  годам  рождения  видно,  как   молоды)   вели антисоветские разговоры. Трибунал в составе... Расстрелять!
   Этих девушек, шептавшихся на вагонке, уже имевших по десять лет хомута - какая [заложила] стерва, тоже ведь захомутанная?! Какие же стукачи - люди?!
   Сомнений не было. А удары первые были всё же не легки.
   Не знаю, где - как (резать стали [во всех] Особлагах, даже в  инвалидном Спасске!), а у нас это началось с приезда Дубовского  этапа - в  основном западных украинцев, ОУНовцев.  Для  всего  этого  движения  они  повсеместно сделали очень много, да они и стронули воз.  Дубовский  этап  привёз  к  нам бациллу мятежа.
   Молодые, сильные ребята, взятые прямо с партизанской тропы, они в Дубовке огляделись, ужаснулись этой спячке и рабству - и потянулись к ножу.
   В Дубовке это быстро кончилось мятежом, пожаром  и  расформированием.  Но лагерные хозяева, самоуверенные, ослеплённые (тридцать лет они не  встречали никакого сопротивления, отвыкли от него) - не  позаботились  даже  держать привезённых  мятежников  отдельно  от  нас.  Их  распустили  по  лагерю,  по бригадам. Это был приём ИТЛ: распыление там глушило протест. Но в нашей, уже очищающейся, среде распыление только  помогло  быстрее  охватить  всю  толщу огнем.
   Новички выходили с бригадами на работу, но не притрагивались  к  ней  или для вида только, а лежали на солнышке (лето как раз!) и тихо беседовали.  Со стороны в такой момент они очень походили на блатных [в законе], тем  более, что были такие же молодые, упитанные, широкоплечие.
   Да [закон] и прояснялся, но новый удивительный закон: "умри в эту ночь, у кого нечистая совесть!"
   Теперь убийства зачередили  чаще,  чем  побеги  в  их  лучшую  пору.  Они совершались уверенно и анонимно: никто  не  шёл  сдаваться  с  окровавленным ножом; и себя и нож приберегали для другого дела. В излюбленное время - в пять часов утра, когда бараки отпирались  одинокими  надзирателями,  шедшими отпирать дальше, а заключённые еще почти все спали, - мстители  в  масках тихо  входили  в  намеченную  секцию,  подходили  к  намеченной  вагонке   и неотклонимо  убивали  уже  проснувшегося  и  дико  вопящего  или   даже   не проснувшегося предателя. Проверив, что он мёртв, уходили деловито.
   Они были в масках, и номеров их не было видно - спороты или покрыты.  Но если соседи убитого и признали их по фигурам - они  не  только  не  спешили заявить об этом сами, но даже на допросах, но даже перед угрозами [кумовьёв] теперь не сдавались, а твердили: нет, нет, не знаю, не видел. И это не  была уже просто древняя истина, усвоенная всеми угнетёнными:  "незнайка  на  печи сидит, а знайку на верёвочке ведут", - это  было  спасение  самого  себя!
Потому  что  [назвавший]  был  бы  убит  в  следующие  пять  часов  утра,  и благоволение оперуполномоченного ему ничуть бы не помогло.
   И вот убийства (хотя их не произошло  пока  и  десятка)  стали  [нормой], стали обычным явлением. Заключённые шли умываться, получали утренние  пайки, спрашивали: сегодня кого-нибудь убили? В этом жутком спорте ушам заключённых слышался подземный гонг справедливости.
   Это делалось  совершенно  подпольно.  Кто-то  (признанный  за  авторитет) где-то кому-то только называл: вот [этого]! Не его была  забота,  кто  будет убивать, какого числа, где возьмут ножи. А [боевики], чья это  была  забота, не знали судьи, чей приговор им надо было выполнить.
   И надо признать - при документальной неподтверждённости стукачей! - что неконституированный, незаконный и  невидимый  этот  суд  судил  куда  метче, насколько с меньшими ошибками,  чем  все  знакомые  нам  трибуналы,  тройки, военные коллегии и ОСО.
   [Рубиловка], как называли её у нас, пошла так безотказно,  что  захватила уже и день, стала почти публичной. Одного  маленького  конопатого  "старшего барака", бывшего крупного ростовского энкаведешника, известную гниду,  убили в воскресенье днём в "парашной" комнате. Нравы так  ожесточились,  что  туда повалили толпой - смотреть труп в крови.
   Затем в погоне за предателем, [продавшим] подкоп под зону из  режимки - барак  8  (спохватившееся  начальство  согнало  туда  главных  дубовцев,  но рубиловка уже отлично шла и без них), мстители побежали с ножами средь  бела дня по зоне, а стукач от них - в штабной барак, за  ним  и  они,  он - в кабинет начальника лаготделения жирного майора Максименко, - и они туда же.
В это время лагерный парикмахер брил майора  в  его  кресле.  Майор  был  по лагерному уставу безоружен, так как в зону не полагается им  носить  оружия.
Увидев убийц с ножами, перепуганный майор вскочил из-под бритвы и взмолился, так поняв, что будут сейчас его резать. С облегчением он заме тил, что режут у него на глазах  стукача.  (На  майора  никто  и  не  покушался.  Установка начавшегося  движения  была:  резать  только  стукачей,  а  надзирателей   и начальников не трогать.) Всё же майор выскочил в окно, недобритый,  в  белой накидке,  и  побежал  к  вахте,  отчаянно  крича:  "Вышка,  стреляй!  Вышка, стреляй!" Но вышка не стреляла...
   Был случай, когда стукача не дорезали, он вырвался и израненный убежал  в больницу. Там его оперировали, перевязали.  Но  если  уж  перепугался  ножей майор - разве могла спасти стукача больница? Через два-три дня его дорезали на больничной койке...
   На пять тысяч человек убито было с дюжину, - но  с  каждым  ударом  ножа отваливались и отваливались щупальцы, облепившие, оплётшие нас. Удивительный повеял воздух! Внешне мы, как будто, по-прежнему были арестанты и в лагерной зоне, на самом деле мы стали [свободны] - свободны, потому что  впервые  за всю нашу жизнь, сколько мы её помнили, мы стали открыто, вслух говорить всё, что думаем! Кто этого перехода не испытал - тот и представить не  может!  А стукачи - не стучали... До тех пор оперчасть  кого  угодно  могла  оставить днём в зоне, часами беседовать с ним - получать ли доносы? давать ли  новые задания?  выпытывать  ли  имена  незаурядных  заключённых,  еще  ничего   не сделавших,  но  сделать  могущих?  но  подозреваемых,  как  центры  будущего сопротивления?
   И вечером приходила бригада и задавала бригаднику вопрос: "Что  это  тебя вызывали?" И  всегда,  говоря  ли  правду  или  нагло  маскируясь  под  неё, бригадник отвечал: "Да фотографии показывали..."
   Действительно, в послевоенные  годы  многим  заключённым  показывали  для опознания фотографии лиц, которых он мог бы встретить во время войны. Но  не могли, было незачем показывать [всем]. А ссылались на них все - и  свои,  и предатели. Подозрение поселялось между нами и заставляло замкнуться каждого.
   Теперь же воздух очищался  от  подозрений!  Теперь  если  опер-чекисты  и велели кому-нибудь отстать от развода - он  [не  оставался]!  Невероятно!
Небывало за все годы существования ЧК-ГПУ-МВД! - вызванный к ним не  плёлся с перебиванием сердца, не семенил с угодливой мордочкой, - но  гордо  (ведь на него смотрели бригадники!) отказывался идти! Невидимые  весы  качались  в воздухе над разводом. На одной их чашке громоздились все знакомые  призраки:
следовательские кабинеты, кулаки, палки, бессонные  стойки,  стоячие  боксы, холодные мокрые карцеры, крысы, клопы, трибуналы, вторые и третьи сроки.  Но всё это было - не мгновенно, это была  перемалывающая  кости  мельница,  не могущая зажрать сразу всех и пропустить  в  один  день.  И  после  неё  люди всё-таки оставались быть - все, кто здесь, ведь прошли же её.
   А на другой чашке весов лежал всего один лишь нож - но  этот  нож  был предназначен для тебя, уступивший! Он назначался только тебе в  грудь  и  не когда-нибудь, а завтра на рассвете, и все силы ЧКГБ не могли  тебя  от  него спасти! Он не был и длинен, но как раз такой, чтоб  хорошо  войти  тебе  под ребра. У него и ручки-то не  было  настоящей - какая-нибудь  изоляционная лента, обмотанная по тупой стороне ножовки, - но как  раз  хорошее  трение, чтоб не выскользнул нож из руки!
   И эта живительная  угроза  перевешивала!  Она  давала  всем  слабым  силы оторвать от себя пиявок и пройти мимо,  вслед  бригаде.  (Она  давала  им  и хорошее оправдание потом: мы бы остались, гражданин начальник! но мы боялись ножа... вам-то он не грозит, вы и представить не можете...)    Мало того. Не только перестали  ходить  на  вызовы  оперуполномоченных  и других лагерных хозяев - но  остерегались  теперь  какой-нибудь  конверт, какой-нибудь исписанный листик опустить в почтовый ящик, висящий в зоне, или в ящики для жалоб в высокие инстанции. Перед  тем  как  бросить  письмо  или заявление, просили кого-нибудь: "на, прочти, проверь, что не  донос.  Пойдём вместе и бросим".
   И теперь-то - ослепло и оглохло начальство! По видимости и пузатый майор и его заместитель капитан Прокофьев, тоже  пузатый,  и  все  надзиратели - свободно ходили по зоне, где им ничто не  угрожало,  двигались  между  нами, смотрели на нас - а не видели  ничего!  Потому  что  ничего  не  может  без доносчика увидеть и услышать человек, одетый в  форму:  перед  его  подходом замолчат, отвернутся, спрячут, уйдут... Где-то  рядом  томились  от  желания продать товарищей верные осведомители - но ни один из них не  подавал  даже тайного знака.
   Отказал работать тот самый осведомительный аппарат, на котором  только  и зиждилась десятилетиями слава всемогущих всезнающих [Органов].
   Как будто те же бригады ходили на  те  же  объекты  (впрочем,  теперь  мы сговаривались  и  конвою  сопротивляться,  не  давать  поправлять   пятёрки, пересчитывать нас на марше - и удавалось! не стало среди нас стукачей - и автоматчики тоже послабели.) Работали, чтобы  закрыть  благополучно  наряды.
Возвращались и разрешали надзирателям обыскивать себя, как и прежде (а  ножи - никогда не находились!). Но на самом деле уже  не  бригады,  искусственно сбитые администрацией, а совсем другие людские объединения связывали  людей, и раньше всего - нации.  Зародились  и  укрепились  недоступные  стукачам национальные  центры:  украинский,  объединённый  мусульманский,  эстонский, литовский. Никто их не  выбирал,  но  так  справедливо  по  старшинству,  по мудрости, по страданиям они сложились, что авторитет их для своей  нации  не оспаривался. Очевидно, появился и объединяющий консультативный орган - так сказать "Совет национальностей". *(3)    Бригады оставались те же и столько же, но вот что странно: в  лагере  [не стало хватать бригадиров]! - невиданное  для  ГУЛага  явление!  Сперва  их утечка была естественна: один лег в больницу, другой ушёл на  хоздвор,  тому срок подошёл освобождаться. Но всегда в резерве  у  нарядчиков  была  жадная толпа искателей: за кусок  сала,  за  свитер  получить  бригадирское  место.
Теперь же не только не было искателей,  но  были  такие  бригадиры,  которые каждый день переминались в ППЧ, прося снимать их поскорей.
   Такое  начиналось  время,  что  старые  бригадирские  методы - вгонять работягу в деревянный бушлат, отпали безнадёжно, а новые изобрести было дано не всем. И скоро до  того  уже  стало  с  бригадирами  плохо,  что  нарядчик приходил в бригадную секцию покурить, поболтать и просто просил: "Ребята, ну нельзя ж без бригадира, безобразие! Ну, выберите  вы  себе  кого-нибудь,  мы сразу его проведём!"
   Это тогда особенно началось,  когда  бригадиры  стали  бежать  в  БУР - прятаться в каменную тюрьму! Не только  они,  но  и - прорабы-кровопийцы, вроде Адаскина; стукачи, накануне раскрытия или, как чувствовали,  очередные в списке, - вдруг дрогнули и [побежали]! Еще  вчера  они  храбрились  среди людей, еще вчера  они  вели  себя  и  говорили  так,  как  если  б  одобряли происходящее (а теперь попробуй поговори среди зэков  иначе!),  еще  прошлую ночь они ночевали в общем  бараке  (уж  там  спали  или  напряженно  лежали, готовые отбиваться, и клялись себе, что  это  последняя  такая  ночь) - а сегодня исчезли! И даётся дневальному распоряжение: вещи такого-то отнести в БУР.
   Это была новая и жутковато-весёлая пора в жизни Особлага! Так-таки не  мы побежали! - [они побежали], очищая от себя нас! Небывалое,  невозможное  на земле время: человек с нечистой  совестью  не  может  спокойно  лечь  спать!
Возмездие приходит не на том свете, не перед судом истории, а ощутимое живое возмездие заносит над тобой нож на рассвете. Это можно  придумать  только  в сказке: земля зоны под ногами честных мягка и тепла, под  ногами  предателей - колется и пылает! Этого можно пожелать зазонному  пространству - нашей [воле], никогда такого времени не видавшей да может быть и не увидящей.
   Мрачный каменный  БУР,  уже  давно  расширенный,  достроенный,  с  малыми окошками, с намордниками,  сырой,  холодный  и  тёмный,  обнесённый  крепким заплотом из досок-сороковок внахлёст, - БУР,  так  любовно  приготовленный лагерными  хозяевами  для  отказчиков,  для  беглецов,  для  упрямцев,   для протестантов, для смелых людей - вдруг стал принимать на  пенсионный  отдых стукачей, кровопийц и держиморд!
   Нельзя отказать в  остроумии  тому,  кто  первый  догадался  прибежать  к чекистам и за свою верную долгую службу попросить укрытия от народного гнева в каменном мешке. Чтобы сами просились в  тюрьму  покрепче,  чтобы  не  [из] тюрьмы бежали, а [в] тюрьму, чтоб добровольно соглашались не  дышать  больше чистым воздухом, не видеть больше солнечного света - кажется, и история нам не оставила такого!
   Начальники и оперы пожалели первых, пригрели: свои всё-таки.  Отвели  для них лучшую камеру БУРа (лагерные остряки  назвали  её  [камерой  хранения]), дали туда матрацы, крепче велели топить, назначили им часовую прогулку.
   Но за первыми остряками потянулись и другие, менее остроумные, но так  же жадно хотящие жить. (Некоторые хотели и в бегстве сохранить лицо: кто знает, может еще придётся вернуться и жить среди зэков? Архидьякон Рудчук  бежал  в БУР с инсценировкой: после отбоя пришли в барак надзиратели, разыграли сцену жестокого шмона с  вытряхиванием  матраца,  "арестовали"  Рудчука  и  увели.
Впрочем, скоро лагерь с  достоверностью  узнал,  что  и  гордый  архидьякон, любитель кисти и гитары, сидит в той же тесной "камере хранения"). Вот уж их перевалило за десять, за пятнадцать, за  двадцать!  ("Бригада  Мачеховского"
стали её еще звать - по  фамилии  начальника  режима.)  Уже  надо  заводить вторую камеру, сокращая продуктивные площади БУРа.
   Однако, стукачи нужны и полезны лишь пока они толкутся в массе и пока они не раскрыты. А раскрытый стукач не стоит ничего,  он  уже  не  может  больше служить в этом лагере. И приходится содержать его на даровом питании в БУРе, и  он  не  работает  на  производстве,  себя  не  оправдывает.   Нет,   даже благотворительности МВД должны же быть пределы!
   И поток молящих о спасении - прекратили.  Кто  опоздал - должен  был остаться в овечьей шкуре и ждать ножа.
   Доносчик - как перевозчик: нужен на час, а там не знай нас.
   Забота начальства была о  контр-мерах,  о  том,  как  остановить  грозное лагерное движение и сломить его. Первое,  к  чему  они  привыкли  и  за  что схватились, было - писать приказы.
   Держателям наших тел  и  душ  больше  всего  не  хотелось  признать,  что движение наше - политическое. В грозных  приказах  (надзиратели  ходили  по баракам и читали их) всё начинавшееся объявлялись  [бандитизмом].  Так  было проще, понятней, роднее, что ли. Давно  ли  бандитов  присылали  к  нам  под маркой "политических"? И вот теперь политические - впервые политические! - стали "бандитами". Неуверенно объявлялось, что бандиты эти будут  обнаружены (пока что еще ни один) и  (еще  неувереннее)  расстреляны.  Еще  в  приказах взывалось к арестантской массе - [осуждать] бандитов и [бороться] с ними!..
   Заключённые выслушивали и расходились, посмеиваясь. В  том,  что  офицеры режима побоялись назвать политическое - политическим (хотя  в  приписывании "политики" тридцать  лет  уже  состояло  всякое  следствие)  мы  ощутили  их слабость.
   Это и была слабость! Назвать  движение  бандитизмом  была  их  уловка:  с лагерной  администрации  таким  образом  снималась  ответственность - как допустила она в лагере политическое движение! Эта выгода и эта необходимость распространялись и выше: на областные и лагерные управления МВД,  на  ГУЛаг, на  само  министерство.  Система,  постоянно  боящаяся   информации,   любит обманывать сама себя. Если бы убивали надзорсостав и офицеров режима,  тогда трудно было бы им уклониться от статьи 58-8, террора, но тогда они  получили бы  и  лёгкую  возможность  давать  расстрел.  Сейчас  же  у  них  появилась заманчивая возможность подкрасить  происходящее  в  Особлагерях  под  [сучью войну],  сотрясавшую  в  это  самое  время  ИТЛ  и  Руководством  же  ГУЛага затеянную. *(4)    Так они  обеляли  себя.  Но  и  права  расстреливать  лагерных  убийц - лишались,  а  значит - лишались  эффективных  контр-мер.   И   не   могли противодействовать растущему движению.
   Приказы не помогли. Не  стала  арестантская  масса  вместо  своих  хозяев [осуждать] и [бороться]. И следующая мера  была - перевести  на  штрафной режим весь лагерь! Это значило: всё буднее свободное время, кроме того,  что мы были на работе, и все воскресенья насквозь мы должны были  теперь  сидеть под замком, как в тюрьме,  пользоваться  парашей  и  даже  пищу  получать  в бараках. Баланду и кашу в больших  бочках  стали  разносить  по  баракам,  а столовая пустовала.
   Тяжёлый это был режим, но не простоял он долго. На производстве мы  стали работать совсем лениво, и завопил  угольный  трест.  А  главное,  четвертная нагрузка пришлась на надзирателей,  которым  непрерывно  из  конца  в  конец лагеря доставалось теперь гонять с  ключами - то  запускать  и  выпускать дневальных  с  парашами,  то  вести  кормление,  то  конвоировать  группы  в санчасть, из санчасти.
   Цель начальства была: чтобы мы тяготились, возмутились против  убийств  и выдали убийц. Но мы все настроились пострадать, потянуть - того стоило! Еще цель была: чтоб не оставался барак открытым, чтобы не могли прийти убийцы из другого барака, а своих  найти  как-будто  легче.  Но  вот  опять  произошло убийство - и опять никого не нашли, так же все "не видели" и "не знали".  И на  производстве  кому-то  голову  проломили - от  этого  уже  никак   не убережёшься запертыми бараками.
   Штрафной режим отменили. Вместо этого затеяли строить "великую  китайскую стену". Это была стена в два самана толщиной и метра четыре высотой, которую повели посреди зоны, поперёк ее, подготовляя разделить лагерь на две  части, но  пока  оставив  пролом.  (Затея - общая  для  всех  Особлагов.   Такое разгораживание больших зон на малые происходило во многих  других  лагерях.) Так как работу  эту  трест  оплачивать  не  мог - для  посёлка  она  была бессмысленна, то вся тяжесть - и изготовление саманов, и перекладка их  при сушке, и подноска к стене и  сама  кладка - легла  на  нас  же,  на  наши воскресенья и на вечернее (летнее, светлое) время  после  нашего  прихода  с работы. Очень досадна нам была та стена,  понятно,  что  начальство  готовит какую-то подлость, а строить - приходилось. Освободились-то  мы  еще  очень мало - головы да рты, но по плечи мы увязали по-прежнему в болоте рабства.
   Все эти меры - угрожающие приказы, штрафной режим, стена - были грубые, вполне в духе тюремного мышления. Но что  это?  Нежданно-негаданно  вызывают одну, другую, третью бригаду в комнату  фотографа - и  фотографируют,  да вежливо, не с  номером-ошейником  на  груди,  не  с  определённым  поворотом головы, а садись,  как  тебе  удобнее,  смотри,  как  тебе  нравится.  И  из "неосторожной"  фразы  начальника  КВЧ  узнают  работяги,  что  "снимают  на документы".
   На какие документы? Какие могут быть у заключённого документы?.. Волнение ползёт среди легковерных:  а  может  пропуска  готовят  для  расконвойки?  А может..? А может...
   А вот надзиратель вернулся из отпуска и громко рассказывает  другому  (но при заключённых), что по пути  видел  целые  эшелоны  освобождающихся - с лозунгами, с зелёными ветками, домой едут.
   Господи, как сердце бьётся! Да ведь давно пора! Да ведь с  этого  и  надо было после войны начинать! Неужели началось?
   Говорят, кто-то письмо получил из дому: соседи его уже освободились,  уже дома!
   Вдруг одну из фотографированных бригад вызывают на  комиссию.  Заходи  по одному. За красной скатертью под портретом Сталина сидят наши  лагерные,  но не только: еще каких-то два незнакомых, один казах, один русский, никогда  в нашем лагере не  бывали.  Держатся  деловито,  но  с  веселинкой,  заполняют анкету: фамилия, имя, отчество,  год  рождения,  место  рождения,  а  дальше вместо привычных статьи, срока, конца срока - семейное положение  подробно, жена, родители, если дети, то какого возраста, где  все  живут,  вместе  или отдельно. И всё это записывается!.. (То один, то другой из комиссии напомнит писцу: и это запиши, и это!)    Странные, больные и приятные вопросы! Самому зачерствелому становится  от них тепло и даже хочется плакать! Годы и годы он  слышит  только  отрывистые гавкающие: статья? срок? кем осужден? - и  вдруг  сидят  совсем  не  злые, серьёзные,  человечные  офицеры  и  неторопливо,  с   сочувствием,   да,   с сочувствием спрашивают его о том, что  так  далеко  хранимо,  коснуться  его боязно самому, иногда соседу на нарах  расскажешь  слова  два,  а  то  и  не будешь... И эти офицеры (ты забыл или сейчас прощаешь, что вот этот  старший лейтенант в прошлый раз под октябрьскую у тебя же отнял и порвал  фотографию семьи...) - эти офицеры, услышав, что жена твоя вышла за  другого,  а  отец уже очень плох, не надеется сынка увидеть, - только причмокивает  печально, друг на друга смотрят, головами качают.
   Да неплохие они, они тоже люди, просто служба собачья... И, всё  записав, последний вопрос задают каждому такой:
   - Ну, а где бы ты хотел [жить?].. Там вот,  где  родители,  или  где  ты раньше жил?..
   - Как? - вылупляет зэк глаза. - Я... в седьмом бараке...
   - Да это мы знаем! - смеются офицеры. - Мы  спрашиваем:  где  бы  ты [хотел] жить. Если тебя вот, допустим, отпускать - так документы  на  какую местность выписывать?
   И  закруживается  весь  мир  перед  глазами  арестанта,  осколки  солнца, радужные лучики... Он головой понимает, что это - сон,  сказка,  что  этого быть не может,  что  срок - двадцать  пять  или  десять,  что  ничего  не изменилось, он весь вымазан глиной и завтра туда  пойдёт,  -   но  несколько офицеров, два майора, сидят, не торопясь, и сочувственно настаивают:
   - Так куда же, куда? Называй.
   И с колотящимся сердцем, в волнах тепла и благодарности, как покрасневший мальчик называет имя девушки, он выдаёт тайну груди своей - где бы хотел он мирно дожить остаток дней, если бы не был заклятым каторжанином  с  четырьмя номерами.
   И они - записывают! И просят  вызвать  следующего.  А  первый  полоумным выскакивает в коридор к ребятам и говорит, что' было.
   По  одному  заходят  бригадники  и  отвечают  на  вопросы   дружественных офицеров. И это из полусотни один, кто усмехнётся:
   - Всё тут в Сибири хорошо, да климат жаркий. Нельзя ли за Полярный Круг?
   Или:
   - Запишите так: в лагере родился, в лагере умру, лучше места не знаю.
   Поговорили они так с  двумя-тремя  бригадами  (а  в  лагере  их  двести).
Поволновался лагерь дней несколько, было о чём  поспорить, - хотя  уже  и половина нас вряд ли поверила - прошли,  прошли  те  времена!  Но  больше комиссия не заседала. Фотографировать-то им  было  недорого - щёлкали  на пустые кассеты. А вот сидеть целой компанией и  так  задушевно  выспрашивать негодяев - не хватило терпения. Ну, а не хватило, так ничего из  бесстыдной затеи не вышло.
   (Но признаем всё же - какой успех! В 1949  году  создаются - конечно, навечно - лагеря со свирепым режимом. И  уже  в  1951-м  хозяева  вынуждены играть задушевный этот спектакль. Какое еще признание успеха? Почему  в  ИТЛ никогда им так играть не приходилось?) И опять блистали ножи.
   И решили хозяева - брать. Без стукачей они не знали точно, кого им надо, но всё же некоторые подозрения и соображения были (да  может  тайком  кто-то наладил донесения.)    Вот пришло два надзирателя в барак, после работы,  буднично,  и  сказали:
"Собирайся, пошли". А зэк оглянулся на ребят и сказал: - Не пойду.
   И в самом деле! - в этом обычном простом взятии, или аресте, которому мы никогда не сопротивляемся, который мы привыкли принимать как ход  судьбы,  в нём ведь и такая есть  возможность:  не  пойду!  Освобожденные  головы  наши теперь это понимали!
   - Как не пойдёшь? - приступили надзиратели.
   - Так и не пойду! - твёрдо отвечал зэк. - Мне и здесь неплохо.
   - А куда он должен идти?...  А  почему  он  должен  идти?..  Мы  его  не отдадим!.. Не отдадим!.. Уходите! - закричали со всех сторон.
   Надзиратели повертелись-повертелись и ушли.
   В другом бараке попробовали - то же.
   И поняли волки, что мы уже не прежние овцы. Что хватать  им  теперь  надо обманом, или на вахте, или одного целым нарядом. А из толпы - не возьмёшь.
   И мы, освобожденные от скверны, избавленные от присмотра и подслушивания, обернулись  и  увидели  во  все  глаза,  что - тысячи  нас!  что  мы  - [политические]! что мы уже можем [сопротивляться]!
   Как верно же было избрано то звено, за которое надо тянуть цепь, чтоб  её развалить - стукачи! наушники и предатели! Наш же брат и  мешал  нам  жить.
Как на древних жертвенниках, их кровь пролилась,  чтобы  освободить  нас  от тяготеющего проклятия.
   Революция нарастала. Её ветерок, как будто  упавший,  теперь  рванул  нам ураганом в лёгкие!
   1. Я не настаиваю, что изложил эти восстания  точно.  Я  буду  благодарен всякому, кто меня исправит.
   2. Не скрываю фамилию, а не помню.
   3. Тут время оговориться. Не всё было так чисто и гладко,  как  выглядит, когда  прорисовываешь  главное  течение.  Были   соперничающие   группы  - "умеренных"  и  "крайних".  Вкрались,  конечно,  и  личные  расположения   и неприязни, и игра самолюбий у рвущихся в  "вожди".  Молодые  бычки-"боевики"
далеки были от широкого политического сознания, некоторые  склонны  были  за свою "работу " требовать повышенного питания, для этого они  могли  и  прямо угрозитъ повару больничной кухни, то есть потребовать, чтоб их подкормили за счёт пайка больных, а  при  отказе  повара - и  убить  его  безо  всякого нравственного судьи: ведь навык уже  есть,  маски  и  ножи  в  руках.  Одним словом, тут же в здоровом ядре, начинала виться и червоточина - неизменная, не новая, всеисторическая принадлежность всех революционных движений!
   А один раз  просто  была  ошибка:  хитрый  стукач  уговорил  добродушного работягу поменяться койками - и работягу зарезали по утру.
   Но несмотря  на  эти  отклонения,  общее  направление  было  очень  четко выдержано,  не  запутаешься.  Общественный  эффект  получился  тот,  который требовался.
   4. "Сучья война" достойна была бы отдельной главы в этой  книге,  но  для этого  пришлось  бы  поискать  еще  много  материала.  Отошлём  читателя   к исследованию Варлама Шаламова "Очерки преступного мира", хотя и там неполно.
   Вкратце. "Сучья война"  разгорелась  примерно  с  1949  года  (не  считая отдельных постоянных случаев резни между ворами и "суками"). В 1951,  1962-м годах она бушевала. Воровской мир раздробился на многочисленные масти: кроме собственно воров  и  сук,  еще - беспредельники  ("беспредельные  воры");
"махновцы";  упоровцы;  пивоваровцы;  красная  шапочка;  фули  нам!;   ломом подпоясанные - и это еще не всё.
   К тому времени Руководство ГУЛага,  уже  разочаровавшись  в  безошибочных теориях о перевоспитании блатных,  решило,  видимо,  освободиться  от  этого груза, играя на разделении, поддерживая то одну, то другую из группировок  и её ножами сокрушая другие. Резня происходила открыто, массово.
   Затем блатные убийцы приспособились: или убивать не  своими  руками  или, убив самим, заставить взять на себя вину другого. Так молодые  бытовики  или бывшие солдаты и офицеры под угрозой убийства их самих брали на  себя  чужое убийство, получали 25  лет  по  бандитской  59-3  и  до  сих  пор  сидят.  А воры-вожди группировок вышли чистенькие  по  "ворошиловской"  амнистии  1953 года (но не будем отчаиваться: с тех Вор не раз уже и снова сели).
   Когда в наших газетах возобновилась сантиментальная мода  на  расскаэы  о [[перековке]], прорвалась на газетные столбцы и информация - конечно, самая лживая и мутная - о резне  в  лагерях,  причём  нарочно  были  спутаны  (от взгляда истории) и "сучья война", и "рубиловка" Особлагов,  и  резня  вообще неизвестно  какая.  Лагерная  тема  интересует  весь  народ,  статьи   такие прочитываются с жадностью, но понять  из  них  ничего  нельзя  (для  того  и пишется). Вот журналист Галич напечатал  в  июле  1959  года  в  "Известиях"
какую-то подозрительную "документальную" повесть  о  некоем  Косых,  который будто бы из лагеря растрогал Верховный Совет письмом в 80 страниц на пишущей машинке (1. Откуда машинка? оперуполномоченного? 2. Да кто  ж  бы  это  стал читать 80 страниц, там после одной уже душатся зевотой). Этот Косых имел  25 лет, второй срок по лагерному делу. По какому делу, за что - в этом  пункте Галич - отличительный признак нашего журналиста. сразу  потерял  ясность  и внятность речи. Нельзя  понять,  совершил  ли  Косых  "сучье"  убийство  или политическое убийство стукача. Но то и характерно, что в историческом огляде всё теперь свалено в  одну  кучу  и  названо  бандитизмом.  Вот  как  научно объясняется это центральной газетой: "Приспешники  Берии  (вали  на  серого, серый всё вывезет!) орудовали тогда (а [[до]]?  а  [[сейчас]]?)  в  лагерях.
Суровость закона  подменялась  беззаконными  действиями  лиц  (как?  вопреки единой инструкции? да кто б это осмелился?), которые должны  были  проводить его в жизнь. [[Они всячески разжигали вражду]] (разрядка  моя.  Вот  это - правда. - А. С.) между разными группами зэ-ка зэ-ка (Пользование  стукачами тоже подходит под  эту  формулировку...)  Дикая,  безжалостно,  искусственно подогреваемая вражда".
   Остановить лагерные убийства 25-летними сроками, какие у убийц были и без того, оказалось, конечно, невозможно. И вот в 1961 году  издан  был  указ  о расстреле за лагерное убийство - в  том  числе  и  за  убийство  стукача, разумеется. Этого хрущёвского указа не хватало сталинским Особлагам.
<<< Александр Солженицын: АРХИПЕЛАГ ГУЛаг Следующая глава >>>