Архипелаг ГУЛаг
Часть пятая. Каторга


Глава 9. Сынки с автоматами
   Охраняли в долгих шинелях с чёрными  обшлагами.  Охраняли  красноармейцы.
Охраняли самоохранники. Охраняли запасники-старики. Наконец  пришли  молодые ядрёные мальчики, рожденные в первую пятилетку,  не  видавшие  войны,  взяли новенькие автоматы - и пошли нас охранять.
   Каждый день два раза по часу мы бредём, соединённые  молчаливой  смертной связью: любой из них волен убить любого из нас. Каждое утро мы - по дороге, они - по задороге, вяло бредём, куда не нужно ни им, ни нам.  Каждый  вечер бодро спешим: мы - в свой загон, они - в свой. И так как [дома] настоящего у нас нет - загоны эти служат нам домами.
   Мы идём и совсем не смотрим на их полушубки, на их автоматы - зачем  они нам? Они идут и всё время смотрят на чёрные наши ряды. Им по уставу надо всё время смотреть на нас, им так  приказано,  в  этом  их  служба.  Они  должны пресечь выстрелом наше каждое движение и шаг.
   Какими кажемся мы им, в наших  чёрных  бушлатах,  в  наших  серых  шапках сталинского меха, в наших  уродливых,  третьего  срока,  четырежды  подшитых валенках, - и все обляпанные латками номеров, как не могут же  поступить  с подлинными людьми?
   Удивляться ли, что  вид  наш  вызывает  гадливость?  -   ведь  он  так  и рассчитан,  наш  вид.  Вольные  жители   посёлка,   особенно   школьники   и учительницы, со страхом косятся  с  тротуарных  тропинок  на  наши  колонны, ведомые по широкой улице.  Передают:  они  очень  боятся,  что  мы,  исчадия фашизма, вдруг бросимся врассыпную, сомнём конвой, - и  ринемся  грабить, насиловать, жечь, убивать. Ведь наверно такие только желания доступны  столь звероподобным существам. И вот от этих зверей охраняет  жителей  посёлка - конвой.  Благородный  конвой.  В  клубе,  построенном  нами,  вполне   может чувствовать себя рыцарем сержант конвоя, предлагая учительнице потанцевать.
   Эти сынки всё время смотрят на нас - и  из  оцепления,  и  с  вышек,  но ничего  им  не  дано  знать  о  нас,  а  только  право  дано:  стрелять  без предупреждения!
   О, если бы по вечерам они приходили к нам, в наши бараки, садились бы  на наши вагонки и слушали: за что вот этот сел старик, за что вот этот  папаша.
Опустели бы эти вышки и не стреляли бы эти автоматы.
   Но вся хитрость и сила системы в том, что смертная наша связь основана на неведении. Их сочувствие к нам карается как измена родине, их желание с нами поговорить - как нарушение священной присяги.  И  зачем  говорить  с  нами, когда придёт политрук в час, назначенный  по  графику,  и  проведёт  с  ними беседу - о политическом и  моральном  лице  охраняемых  врагов  народа.  Он подробно и с повторениями разъяснит, насколько эти чучела вредны  и  тяготят государство. (Тем заманчивее проверить их как живую мишень.) Он принесёт под мышкой какие-то папки и скажет, что в спецчасти  лагеря  ему  дали  на  один вечер [дела]. Он  прочтет  оттуда  машинописные  бумажки  о  злодеяниях,  за которые мало всех печей Освенцима - и припишет их тому  электрику,  который чинил свет на столбе, или тому столяру, у которого рядовые товарищи такие-то неосторожно хотели заказать тумбочку.
   Политрук не собьётся, не оговорится. Он никогда не  расскажет  мальчикам, что люди тут сидят и просто за веру в Бога, и  просто  за  жажду  правды,  и просто за любовь к справедливости. И еще - ни за что вообще.
   Вся сила системы в том, что нельзя человеку просто говорить с  человеком, а только через офицера и политрука.
   Вся сила этих мальчиков - в их незнании.
   Вся сила лагерей - в этих мальчиках. Краснопогонниках. Убийцах с вышек и ловцах беглецов.
   Вот  одна  такая  политбеседа  по   воспоминаниям   тогдашнего   конвоира (Ныроблаг):   "Лейтенант   Самутин  -   узкоплечий,   долговязый,   голова приплюснутая с висков. Напоминает змею. Белый, почти безбровый.  Знаем,  что прежде он самолично расстреливал. Сейчас на политзанятиях читает  монотонно:
"Враги народа, которых вы охраняете - это  те  же  фашисты,  нечисть.  Мы осуществляем силу и карающий меч Родины  и  должны  быть  твёрдыми.  Никаких сантиментов, никакой жалости".
   И вот так-то формируются мальчики,  которые  упавшего  беглеца  стараются бить ногой непременно в голову.  Те,  кто  у  седого  старика  в  наручниках выбивают  ногою  хлеб  изо  рта.  Те,  кто  равнодушно  смотрят  как  бьётся закованный беглец о занозистые доски кузова - ему лицо кровянит, ему голову разбивает, они смотрят равнодушно. Ведь они - карающий меч  Родины,  а  он, говорят, - американский полковник.
   Уже после смерти Сталина, уже вечно-ссыльный, я лежал в обычной [вольной] ташкентской клинике.  Вдруг  слышу:  молодой  узбек,  больной,  рассказывает соседям о своей службе в [армии]. Их часть охраняла палачей и зверей.  Узбек признался, что конвоиры тоже были не  вполне  сыты,  и  их  зло  брало,  что заключённые, как шахтёры, получают пайку (это  за  120%,  конечно),  немного лишь меньшую их честной солдатской. И  еще  их  злило,  что  им,  конвоирам, приходится на вышках мёрзнуть зимой (правда  в  тулупах  до  пят),  а  враги народа, войдя в рабочую зону, будто на весь день рассыпаются по обогревалкам (он и с вышки мог бы видеть, что это не так)  и  там  целый  день  спят  (он серьёзно представлял, что государство благодетельствует своих врагов).
   Интересный вышел случай! - посмотреть на  Особлаг  глазами  конвоира!  Я стал спрашивать, что ж это были за гады и разговаривал ли с ними  мой  узбек лично. И вот тут он мне рассказал, что всё это узнал от политруков, что даже "дела" им зачитывали на политбеседах. И эта  неразборчивая  его  злоба,  что заключённые целый день спят, тоже конечно, утвердилась в нём  не  без  того, чтобы офицеры кивали согласительно.
   О, вы, соблазнившие малых сих!.. Лучше бы вам и не родиться!..
   Рассказал узбек и о том, что рядовой солдат МВД  получает  230  рублей  в месяц (в 12 раз больше, чем армейский! Откуда такая  щедрость?  Может  быть, служба его в 12 раз трудней?), а в Заполярьи даже и 400  рублей - это  на срочной службе и на всём готовом.
   И еще рассказывал случаи разные. Например, товарищ его шёл в оцеплении  и померещилось ему, что из колонны кто-то [хочет] выбежать. Он нажал  спуск  и одной очередью убил  [пятерых]  заключённых.  Так  как  потом  все  конвоиры показали, что колонна шла спокойно, то солдат понёс  строгое  наказание:  за пять смертей  дали  ему  пятнадцать  суток  ареста  (на  тёплой  гауптвахте, конечно).
   А уж  этих-то  случаев  кто  не  знает,  кто  не  расскажет  из  туземцев Архипелага!.. Сколько мы знали их в ИТЛ: на работах, где зоны  нет,  а  есть невидимая черта оцепления - раздаётся выстрел, и заключённый падает  мёртв:
он переступил черту, говорят. Может быть вовсе не переступил - ведь  линия невидимая, а никто второй не подойдёт сейчас её  проверить,  чтобы  не  лечь рядом. И комиссия тоже не придёт проверять, где лежат ноги убитого. А  может быть он и переступил - ведь это конвоир может следить за невидимой  чертой, а заключённый работает. Тот-то зэк и получает эту  пулю,  кто  увлеченней  и честней работает. На станции Новочунка (Озерлаг)  на  сенокосе - видит  в двух-трёх шагах еще сенцо, а сердце хозяйское, дай  подгребу  в  копёнку - пуля! И солдату - месяц отпуска!
   А еще бывает, что именно этот охранник именно на этого  заключённого  зол (не выполнил тот заказа, просьбы), - и тогда выстрел есть месть.  Иногда  с коварством: конвоир же и велит заключённому что-то взять  и  принести  из-за черты. И когда тот доверчиво идёт - стреляет.  Можно  папиросу  ему  туда бросить - на,  закури!  Заключённый  пойдет  и  за  папиросой,  он  такой, презренное существо.
   Зачем стреляют? - это не всегда поймёшь. Вот  в  Кенгире,  в  устроенной зоне, днём, где никаким побегам не пахнет, девушка Лида, западная  украинка, управилась между работой постирать чулки и повесила  их  сушить  на  откосах предзонника. Приложился с вышки - и убил её наповал. (Смутно  рассказывали, что потом и сам хотел с собой кончить.)    Зачем! Человек с ружьём! Бесконтрольная власть одного человека - убить или не убить другого!
   А тут еще - выгодно! Начальство всегда на  твоей  стороне.  За  убийство никогда не накажут. Напротив,  похвалят,  наградят,  и  чем  раньше  ты  его угрохал, еще на половине первого шага - тем  выше  твоя  бдительность,  тем выше награда! Месячный оклад. Месячный отпуск. (Да станьте  же  в  положение Командования:  если  дивизион  не  имеет  на   счету   случаев   проявленной бдительности, - то что это за дивизион? что у него за командиры? или  такие зэки смирные, что надо сократить охрану? Однажды созданная охранная  система [требует смертей!])    И между стрелками охраны возникает даже дух соревнования: ты  убил  и  на премию купил сливочного масла. Так и я убью и тоже куплю  сливочного  масла.
Надо к себе домой съездить, девку свою полапать? - подстрели одно это серое существо и езжай на месяц.
   Все эти случаи хорошо мы знали в ИТЛ. Но в Особлагах появились вот  такие новинки: стрелять прямо в строй, как товарищ этого узбека. Как в Озерлаге на вахте 8 сентября 1952 года. Или с вышек по зоне.
   Значит - так их готовили. Это - работа политруков.
   В мае 1953 года в Кенгире эти сынки с автоматами дали внезапную  и  ничем не вызванную очередь по колонне, уже пришедшей к лагерю и ожидающей входного обыска. Было 16 раненых - но если бы просто  раненых!  Стреляли  разрывными пулями, давно запрещенными всеми  конвенциями  капиталистов  и  социалистов.
Пули выходили из тел  воро'нками - разворачивали  внутренности,  челюсти, дробили конечности.
   Почему именно [разрывными] пулями вооружён конвой  Особлагов?  [Кто]  это утвердил? Мы никогда этого не узнаем...
   Однако, ка'к обиделся мир охраны, прочтя в моей повести, что  заключённые зовут их "попками", и  вот  теперь  это  повторено  для  всего  света.  Нет, заключённые должны были их любить и звать ангелами-хранителями!
   А один из этих сынков - правда,  из  лучших,  не  обиделся,  но  хочет отстоять  истину - Владилен  Задорный,  1933  года,   служивший   в   ВСО (Военизированной стрелковой охране) МВД в Ныроблаге от своих восемнадцати до своих двадцати лет. Он написал мне несколько писем:
   "Мальчишки не сами же  шли  туда - их  призывал  военкомат.  Военкомат передавал их МВД. Мальчишек учили стрелять  и  стоять  на  посту.  Мальчишки мёрзли и плакали по ночам - на кой им чёрт нужны были Ныроблаги со всем  их содержимым! Ребят не нужно винить - они были солдатами,  они  несли  службу Родине и, хотя в этой нелепой и страшной службе не всё было понятно (а [что'
- было] понятно?.. Или всё или  ничего, - А.  С.),  -   но  они  приняли присягу, их служба не была лёгкой".
   Искренне,  правдиво.  Задумаешься.  Огородили  этих  мальцов  кольями - присяга! служба Родине! вы - солдаты!
   Но и - слаба ж была в них, значит, общечеловеческая закладка, да никакой просто, - если не устояла она против присяги  и  политбесед.  Не  изо  всех поколений и не всех народов можно вылепить таких мальчиков.
   Не главный ли  это  вопрос  XX  века:  допустимо  ли  исполнять  приказы, передоверив совесть свою - другим? Можно ли не иметь своих представлений  о дурном и хорошем и черпать их  из  печатных  инструкций  и  устных  указаний начальников? Присяга! Эти торжественные заклинания, произносимые с дрожью  в голосе и по смыслу направленные для защиты народа от злодеев - ведь вот как легко направить их на службу злодеям и против народа!
   Вспомним, что' собирался Василий  Власов  сказать  своему  палачу  еще  в 1937-м: ты один! - [ты один] виноват, что убивают людей!  На  тебе  [одном] моя смерть, и с этим живи! Не было бы палачей - не было бы казней!
   Не было бы конвойных войск - не было бы и лагерей!
   Конечно, ни современники, ни  история  не  упустят  иерархии  виновности.
Конечно, всем ясно, что их офицеры виноваты больше; их оперуполномоченные - еще больше; писавшие инструкции и приказы - еще больше; а дававшие указание их писать - больше всех. *(1)    Но стреляли, но охраняли, но автоматы держали наперевес всё-таки не те, а - мальчики! Но лежащих били сапогами по голове - всё-таки мальчики!..  Еще пишет Владилен:
   "Нам внедряли в  головы,  нас  заставляли  зубрить  УСО-43  сс - устав стрелковой охраны 43 года совершенно  секретный  *(2),  жестокий  и  грозный устав. Да присяга. Да наблюдение оперов и замполитов. Наушничество,  доносы.
На самих стрелков  заводимые  [дела]...  Разделённые  частоколом  и  колючей проволокой, люди в бушлатах и люди в шинелях были равно заключёнными - одни на двадцать пять лет, другие на три  года".  Это - выражено  сильно,  что стрелки тоже как бы [посажены], только  не  военным  трибуналом,  а  военным комиссариатом. Но [ра'вно]-то, равно-то нет! - потому что  люди  в  шинелях отлично секли автоматами по людям в бушлатах,  и  даже  по  толпам,  как  мы увидим скоро.
   Разъясняет еще Владилен:
   "Ребята были разные. Были ограниченные служаки, слепо ненавидевшие зэ-ка.
Кстати, очень ревностными были  новобранцы  из  национальных  меньшинств - башкиры, буряты, якуты. Потом были равнодушные - этих больше  всего.  Несли службу тихо и безропотно. Больше всего  любили  отрывной  календарь  и  час, когда привозят почту. И наконец, были хорошие хлопцы,  сочувствующие  зэ-ка, как людям, попавшим в беду. И большинство нас понимало, что  служба  наша  в народе непопулярна. Когда ездили в отпуск - формы не носили".
   А лучше всего свою мысль Владилен защитит собственной историей.  Хотя  уж таких-то, как он, и вовсе были единицы.
   Его пропустили в конвойные войска по недосмотру  ленивой  спецчасти.  Его отчим, старый профсоюзный работник Войнино, был арестован в 37-м году,  мать за это исключена из партии. Отец же, комбриг ВЧК, член партии с 17-го  года, поспешил отречься и от бывшей  жены  и  заодно  от  сына  (он  сохранил  так партбилет,  но  ромб  НКВД  всё-таки  потерял.  *(3)   Мать   смывала   свою запятнанность донорской кровью во время войны. (Ничего,  кровь  её  брали  и партийные, и беспартийные.) Мальчик "синие фуражки ненавидел  с  детства,  а тут самому надели на голову... Слишком ярко врезалась в младенческую  память страшная ночь, когда люди в  отцовской  форме  бесцеремонно  рылись  в  моей детской кровати".
   "Я не был хорошим конвойным: вступал  в  беседы  с  зэками,  исполнял  их поручения. Оставлял винтовку у костра, ходил купить им в ларьке или  бросить письма. Думаю, что на ОЛПах Промежуточная, Мысакорт,  Парма  еще  вспоминали стрелка Володю. Бригадир зэ-ка как-то сказал мне: "Смотри на  людей,  слушай их горе, тогда поймёшь..." А я и так в каждом из  политических  видел  деда, дядю, тётю... Командиров  своих  я  просто  ненавидел.  Роптал,  возмущался, говорил  стрелкам  -"вот  настоящие  враги  народа!"  За  это,   за   прямое неподчинение ("саботаж"), за связь с  зэ-ка  меня  отдали  под  следствие...
Долговязый Самутин... хлестал меня по щекам, бил пресс-папье по  пальцам - за то, что я не подписывал признания о письмах зэ-ка. Быть бы этой глисте  в жмуриках, у меня второй разряд по боксу, я крестился двухпудовой гирей - но два надзирателя повисли на руках... Однако следствию было не до меня:  такое шатание-топтание пошло в 53-м году по МВД. Срока мне не  дали,  дали  волчий билет  -   статья   47-Г:   "уволен   из   органов    МВД    за    крайнюю недисциплинированность и  грубые  нарушения  устава  МВД".  И  с  гауптвахты дивизиона  -   избитого,   измороженного,   выбросили    ехать    домой...
Освободившийся бригадир Арсен ухаживал за мной в дороге".
   А вообразим, что захотел  бы  проявить  снисходительность  к  заключённым [офицер] конвоя. Ведь он мог бы сделать это  только  при  солдатах  и  через солдат. А значит, при общей озлобленности, ему было бы и невозможно это,  да и "неловко". Да и кто-нибудь на него бы тотчас донёс.
   Система!
   1. Это не значит, что их будут судить. Важно проверить, довольны  ли  они пенсиями и дачами.
   2. Кстати, вполне ли мы замечаем это зловещее  присвистывание  "эс-эс"  в нашей жизни - то в одном сокращении, то  в  другом,  начиная  с  КПэсэс  и, значит, КПэсэсовцев? Вот, оказывается, еще и устав был "эс-эс"  (как  и  всё слишком  секретное  тоже  "эс-эс") - понимали,   значит,   его   подлость составители - понимали и составляли - да в какое время: едва отбили немцев от Сталинграда! Еще один плод народной победы.
   3. Хотя мы ко всему давно привыкли,  но  иногда  и  удивишься:  арестован второй муж покинутой жены - и поэтому надо отречься от четырёхлетнего сына?
И это - для комбрига ВЧК?
<<< Александр Солженицын: АРХИПЕЛАГ ГУЛаг Следующая глава >>>